– А эту?

Он вытащил снимок рыжей американки. Нет, конечно, не в виде вареного трупа. Просто увеличенное фото из ее паспорта, найденного на квартире у ее хозяина.

– Нет, – ответил Клеман, – нет, я ее не знаю… Силистри протянул фотокарточку Жереми:

– Пустите по кругу.

Рыжая малышка прошлась по рукам. Бесполезно. Она участвовала в постановках совсем другого рода.

– А этот снимок, он вам о чем-нибудь говорит? Легкий румянец, появившийся на щеках Клемана, тут же пропал. Силистри уже жалел, что все это затеял. Ничего он здесь не прояснит для своего следствия, это понятно.

– Подумайте хорошенько.

Клеман не мог глаз оторвать от затейливых узоров улиц, сплошь покрывавших безголовый торс Шестьсу, здесь, на снимке у него в руках. Когда Жереми потянулся за фотографией, Клеман судорожно вцепился в нее, не желая отпускать. Силистри приказал:

– Пустите по кругу.

Инспектор все еще спрашивал себя: «Что я здесь делаю?»

– Ну? Так вам это что-нибудь напоминает? «К чему весь этот допрос?»

– Ух ты! Татуировки! – воскликнул Жереми Малоссен. – Это же Бельвиль!

– Узнаете? – настаивал Силистри, не спуская глаз с Клемана.

«В их годы я не играл в театре, где уж там, – охватил инспектора внезапный приступ злобы, – в их годы я угонял тачки. Да, я угонял тачки, но я не фотографировал трупы!»

– Это тело господина Божё, – напирал Силистри. – Шестьсу Белый Снег, если угодно.

Когда он увел свою третью машину, папаша Божё как следует вздул малыша Силистри.

– Зачем вы сделали этот снимок?

Именно та взбучка открыла в Силистри призвание к полицейской работе. Почувствовав внезапную усталость, инспектор завел шарманку закона:

– Статья 225 Уголовного кодекса, — затарабанил он, – параграф 17: любое посягательство на неприкосновенность трупа, каким бы то ни было образом, карается лишением свободы сроком на один год и штрафом в 100 000 франков.

Фотография шла по кругу.

– Зачем вы сделали этот снимок и зачем вы его продали?

Молчание? Неподвижность? Это всё не те слова. Театр статуй – вот подходящее определение.

– А я-то думал, – прибавил он, обращаясь теперь уже ко всему племени Малоссенов, – я-то думал, что вы были ему как семья, единственная семья Шестьсу…

Внезапно, глядя на это всеобщее уныние, он понял, что он с ней сделает, что он, Силистри, сделает с фотографией папаши Божё! От этого открытия его даже качнуло. Еще немного, и он тут же бы удрал отсюда, он помчался бы к Титюсу, чтобы поделиться с ним своей идеей. Но он остался. Что-то внутри него восставало против этого юнца, который, как труп, разлагался прямо на глазах.

– Вы проникли в его комнату почти сразу после того, как он повесился. Вы вышли оттуда и, никому ничего не сказав, отправились за фотоаппаратом. Вы вернулись и сфотографировали его со всех сторон. Час спустя, в пятнадцать тридцать, если быть точным, вы сторговали копии одному своему другу в фотоагентстве.

Фотография переходила из рук в руки. Напрасно Превосходный Джулиус щелкал челюстями, ходикам никогда не остановить время. Силистри вдруг сменил тон:

– Не бойтесь, вас не накажут, – мягко сказал он. – Я сейчас уйду, но мне хотелось бы знать, почему вы это сделали.

Неподвижность. Молчание. И время… бесконечно тянущиеся мгновения. И взгляды, устремленные на Клемана Судейское Семя.