Дирк повернулся и уперся взглядом в черную сталь, во многих местах покрытую вмятинами и обожженную. Кое-где она была тронута ржавчиной – рыжие оспинки походили на шлейф звезд в непроглядном ночном небе. Большая неповоротливая туша каким-то образом сумела протиснуться внутрь блиндажа и теперь наблюдала за самим Дирком – как он сам наблюдал за полем боя. Глухой шлем уставился на него провалами мертвых глазниц.

- Явление Командора… - буркнул от перископа недовольный Эшман.

- Штерн!..

- Он самый, господин унтер-офицер, - прогудел шлем, - Я слышал, вы зарезервировали за собой лучшую ложу на этот спектакль.

- Только паясничающего штальзарга мне не хватало на наблюдательном пункте!

- Мне нетрудно и помолчать, господин унтер. Размышлять можно и молча. Я просто подумал, что сейчас мы размышляем об одном и том же. Хорошие места для хорошего зрелища, - стальная гора заскрипела, - Есть сцена, есть зритель, а где-то, наверно, и режиссер…

- В другое время я поболтал бы с тобой, Штерн. Но не сейчас. Мы в бою, даже если не звучат выстрелы.

- Конечно, господин унтер, - пророкотала махина, способная разорвать «Висельника» пополам одной ковшеподобной рукой, - В бою и в то же время как бы вне боя. Зрители. Мертвецы, наблюдающие за войной с небес. Популярный сюжет в эпоху художественного романтизма. Мертвецы ждут, когда прольется…

- Четыреста метров! – доложил от перископа Эшман.

Пустая победа. Бой без противника. Бесконечные цепи, ползущие, извивающиеся. Фон Мердеру так нужна его жалкая победа, что он разыграл целое представление.

Представление? Сцена? Про сцену что-то говорил Штерн…

- Что ты несешь?

- Всего лишь мое восприятие, господин унтер. Вы же знаете, я не в себе.

- Это верно, тебя давно надо было освободить от службы. Чего доброго, скоро ты станешь невменяем.

- Штальзарги не сходят с ума, - мертвый голос Штерна приобрел странную задумчивость, - Просто они теряют необходимость в словах. А потом и в том, что эти слова связывают. Но вам бы это вряд ли понравилось. Вы слишком привязаны к подобным вещам.

- Спасибо, - язвительно сказал Дирк, - Отличная тема для беседы на поле боя. Но я не уверен, что хочу задаваться подобными вопросами здесь и сейчас.

- Никогда не знаешь, когда перейдешь в новое качество, - рассудительно заметил штальзарг, - Об этом редко извещают заранее. Например, я однажды сидел за пулеметом, пил из кружки паршивый, но горячий кофе, принесенный кем-то из сослуживцев, глядел в небо, наслаждаясь спокойной минутой… А уже через мгновенье я уже летел прямо в ад, успев еще заметить, как мои собственные внутренности испачкали пулемет и как с раскаленного ствола свисают мои же  дымящиеся кишки. А потом я открыл глаза и понял, что многие слова мне больше не понадобятся. «Кишки». «Дом». «Дети». «Боль». Или, например, «ноги». У меня не осталось тех вещей, для которых нужны эти слова. А слово, не привязанное к вещи, мертво, как мертвы мы все.

Дирк уже собирался приказать Штерну заткнуться, но обнаружил, что монотонный голос исполина помогает ему отвлечься от созерцания бегущих людей в серой форме. Что-то неправильное было в этих людях. Все оттого, что нет выстрелов, подумал он.

Победа без боя. Фальшивая. Мертвецы наблюдают за…

- Триста метров! – выкрикнул Эшман.

Дирк и сам видел, что передовым порядкам осталось преодолеть совсем немного, чтобы навалиться на передний край обороны и прорвать его, разметав мешки и колючую проволоку. Всего несколько минут. Штурмовики Крамера уже достают ножницы для проволоки и кусачки, рассыпаются на боевые группы. Издалека они выглядели барахтающимися в темном водоеме мошками.

Взвод Йонера немного запоздал, он разворачивался в траншеях по левую руку от «листьев», фигуры в серых панцирях торопливо занимали пулеметные гнезда, обкладывали их мешками, суетились у бруствера.