— Как — завтра? — опешил Федор. — Завтра суббота. Выходной.

— Завтра, — твердо сказала Клавдия. Посмотрела на часы и добавила: — Вернее, уже сегодня…

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Суббота. 07.45–12.00

Утро началось слишком быстро. Клавдии даже ничего не приснилось. Только легла — будильник. Федор сквозь сон пробурчал: «Ты куда в такую рань?» — но ответа не дождался, уснул.

Клавдия похлебала чайку и, на ходу глянув на себя в зеркало (глаза немного припухшие, усталые, а впрочем — ничего), понеслась по делам.

С автобусных и трамвайных остановок стекались узкие ручейки пассажиров, сливались в гудящий людской поток, который, медленно волнуясь, всасывался затем в отверстые двери метро. День хоть и выходной, а на дачах — самый разгар уборки.

Перегруженные эскалаторы, пыхтя и лязгая, без продыху спускали вниз все новые и новые толпы.

Втиснувшись в набитый вагон метропоезда, Клавдия от нечего делать провожала глазами проносящиеся мимо редкие огни.

Затем поезд вылетал на перрон, и приходилось сражаться с наседающими сзади, жаждущими поскорее выйти, и с напирающими спереди, торопящимися войти.

Совершив пересадку на Кольце, Клавдия вскоре оказалась на одной из дальних юго-восточных станций.

Поезд вынырнул из тоннеля, и перед глазами распахнулась скучная урбанистическая панорама, бесконечные серые кварталы заводских корпусов, воинственно торчащие вверх полосатые трубы и утекающие в небо курчавые опрокинутые конусы грязно-белого дыма.

«Конечная, — объявил металлический голос из динамиков, — поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны».

Затем минут двадцать пришлось трястись в громыхающем троллейбусе.

Клавдия заглянула в рабочий блокнотик и сверилась с записями. Кажется, где-то здесь.

Она соскочила с троллейбусной подножки и огляделась.

Направо и налево, куда ни кинь взгляд, виднелись унылые приземистые коробки с ровненькими рядами узких окон. На балкончиках, где едва могли бы разойтись двое взрослых, сушилось белье. Хрущевки.

Завернув за один дом и миновав следующий, Дежкина наконец увидала искомый номер.

Она вспомнила тоскливую ухмылку Артура Гаспаряна.

— Где же еще может проживать такой неудачник, как я! — сокрушался он на одном из первых допросов. — Дом тринадцать, корпус тринадцать… Вот только квартира номер тридцать четыре.

Клавдия остановилась у довольно-таки обшарпанной, неказистой на вид двери и помедлила несколько мгновений, прежде чем звонить.

— Кто? — донеслось из недр квартиры. — Подождите, я раздета!

Следователь невольно улыбнулась и приготовилась к длительному — судя по интонации голоса — ожиданию.

Однако она обманулась.

Дверь отворилась почти тотчас же, и в образовавшуюся щель выглянула пара быстрых глаз:

— Ой, это вы?

Дверь со скрипом растворилась и открыла стоящую на пороге женщину в простеньком халате с неимоверным количеством бигуди на голове. Жену Гаспаряна теперь трудно было узнать.

— Здрасте. Ой, извините, я в таком виде… и в квартире не убрано. Зайдете?..

Этот простой вопрос сказал Клавдии больше, чем сотня клятвенных заверений.

Артура здесь нет. Однозначно.

Покуда жена Гаспаряна хлопотала на кухне, накрывая на стол, звеня чашками и блюдцами, Дежкина искоса наблюдала за выражением ее лица.

Либо она потрясающая актриса, сравнимая разве что с какой-нибудь Сарой Бернар, либо она и впрямь ничего не знает.

— Где ваш муж? — спросила Клавдия без предисловий.