«И вся эта история со свидетелем из Сибири получается вовсе не странной, а просто подозрительной. Вызывал человека по делу Долишвили. Беседовал с ним часа два. Потом говорит: по делу Шальнова — Гольфмана. И ни одного протокола… И эта запись в деле — «Новосибирск»…»

К тому моменту, когда Клавдия вошла в квартиру, Федор уже продрал глаза, наспех позавтракал и теперь корячился в углу кухни, стараясь просунуть мокрую тряпку в щель между стеной и холодильником. Каждую субботу глава семьи проводил генеральную уборку, и это мероприятие стало для него чем-то вроде священного долга. Впрочем, он вполне мог бы выбрать для уборки любой другой день, благо свободного времени у него было более чем достаточно.

— С ума сошла? — увидев огромные, наполненные доверху сумки, набросился он на жену. — Надорваться захотела? В конце концов, кто в доме мужик? Я или ты?

— Ты так сладко спал… — оправдывалась Клавдия. — К нам сегодня Лина Волконская в гости придет, а в холодильнике шаром покати…

— Не, так не пойдет… Я ж только безработный, но не безрукий, — возмутился Федор.

Дежкина воспринимала слова мужа спокойно и даже с некоторым равнодушием. Тирады примерно такого же содержания ей приходилось выслушивать неоднократно, вот только на рынок по-прежнему ездила именно она.

— Газету мне купила? «Московский комсомолец»? — тем же возмущенным тоном спросил Федор.

— Ой, вылетело…

— Вот блин, так и знал! Так и знал! — Он в сердцах швырнул тряпку. — На тебя же нельзя положиться! Что ни попросишь — будто в песок уходит! — Федор выбежал в прихожую и начал обувать сандалии.

«И ведь как он замялся тогда, когда я спросила про этого, из Новосибирска… Всегда сам наперед расскажет, а тут — молчок…»

Дежкина прекрасно понимала причину мужниной ворчливости. Он все никак не мог забыть вишневую «девятку». А если уж Федор начинает ворчать с самого утра, то к вечеру жди бури. Так и получилось, правда, несколько раньше положенного.

В первом часу дня, когда Клавдия увлеченно копошилась на кухне, делая всевозможные закусочки, салатики и конечно же свои фирменные пирожки с курагой, Федор, так нигде и не отыскав вожделенный «Московский комсомолец», с присущим ему ожесточением драил пол в ванной. При этом он тихо разговаривал сам с собой и сам же себе что-то возмущенно доказывал. Поначалу он даже не обратил внимания на три маленьких стеклянных пузырька, которые притаились в укромном уголке, за унитазом. Но когда обратил, глаза его непроизвольно полезли на лоб.

На каждый пузырек была приклеена бумажка, а на бумажке чьей-то умелой рукой был выведен рисунок, знакомый каждому ребенку, — страшный человеческий череп с перекрещенными костями, этакий пиратский «веселый Роджер». Над рисунком отчетливо значилось: «Токсично. Беречь от детей. Не распылять вблизи огня. Долбанет так — свои не узнают».

Федор осторожно свинтил крышечку с горлышка самого маленького пузырька и принюхался. В нос ударил едкий, противный запашок, из глаз моментально хлынули слезы. Как нарочно, прошлым вечером по телевизору показывали актуальную передачу про детскую токсикоманию.

— Мать твою… — ошарашенно пробормотал он. — В дурную компанию попал… Втравили…

Через минуту он уже нависал над ничего не понимающим Максимом, теребил его за шиворот и требовательно вопрошал:

— Признавайся, откуда эта дрянь? Что ты с ней делаешь? Какая паскудина тебе ее подсунула? В глаза смотреть!

Мотая головой, Максим пищал что-то жалобное и нечленораздельное.