- Да ты... - пропыхтел тот, приподнимаясь, - да я...

   Эша аккуратно пнула его в бок, и Толик скатился к ласково журчащей Денежке. Сгущались сумерки, ивы тихо шелестели на легком ветерке, и Шталь глубоко вздохнула, в который раз удивляясь чистоте здешнего воздуха.

   - Дивный вечер, - задумчиво сказала она, потирая ладонь. - До свидания.

   Толик с трудом принял горизонтальное положение и злобно-опасливо посмотрел на нее.

   - Ты не нянька.

   - Да, не нянька. Я боевой прогульщик, - Шталь протянула руку, за которую тут же ухватился улыбающийся Севочка. - Пойдем, золотце, а то опоздаем на ужин.

   - Я тебе устрою! - не очень уверенно пообещал белобрысый, горестно глядя на свои измазанные землей штаны.

   - Пока, Толя! - сказал Сева.

  * * *

   Хризолит так разнервничался из-за ее предстоящей прогулки, что Эша, в конце концов, сняла его и оставила в комнате, но даже закрывая за собой дверь, все еще ощущала изумрудно-золотистое негодование камня. Оно тянулось за ней почти до лестницы и только там оборвалось. Эша прислушалась, замерев в полумраке. Дом спал, дом был наполнен совершенной ночью и снами. Интересно, спят ли предметы, снятся ли им сны и если да, то какие? Снятся ли столам пышные обеды, снятся ли зеркалам прошлые отражения, снится ли этому ковру перед лестницей касание чьих-то ног, а тому креслу - чье-нибудь седалище?.. Начавшееся было лирично размышление скатилось в иронию, и Эша, неуверенно переступив на месте босыми ногами, вздохнула и начала подниматься по ступенькам. Со второго этажа долетал раскатистый храп Аркадия Алексеевича - казалось, там погромыхивает вулкан средних размеров. Вероятно, дверь супружеской спальни была приоткрыта, и Эша превратила шаги в шажочки. Ее целью был третий этаж, куда ей, фактически прислуге, ходить запрещалось. Жилыми являлись первый и второй этажи - там были кухня, столовая, гостиная, спальни, третий же этаж был исключительно парадным. Там тоже были гостиные и спальни, там был кабинет, где иногда посиживал глава семейства, и там Гречухины держали свою самую дорогую мебель. Третий этаж был предназначен исключительно для любования, и Эша уже не раз представляла, как Тася или Аркадий Алексеевич запираются там вместе со своими бесчисленными стульями, шкафчиками и диванами и предаются медитации. Впрочем, по словам Наташи, и там было полным-полно хулиганистых призраков.

   Ступив на площадку третьего этажа, Шталь снова прислушалась, потом включила крошечный фонарик и осторожно отворила тяжелую резную дверь. Коридора здесь как такового не было, комнаты переходили одна в другую, и Эша, бесшумно вошла в первую, аккуратно ступая по пушистому ковру. Слабо пахло деревом, тканью, духами Таисии Игоревны и пылью. В полумраке мебель казалась бесформенными мрачными глыбами, но тонкий луч фонарика игриво трогал их и отнимал у тьмы то гобеленовый цветочек, то пухлого деревянного купидона, то золоченую львиную морду, то бронзовый медальон, и мебель оживала, и уже не виделась глыбами, когда луч ускользал - перед глазами Эши так и оставались пышные диваны, украшенные в китайском стиле комоды, бесподобные талашкинские шкафчики, величественные императорские письменные столы с пьедесталами. То и дело выплывали навстречу тускло поблескивающие псише, и луч, падая на зеркало, вспыхивал в нем ослепительной звездой, и за звездой Эша видела собственную двигающуюся темную фигуру, похожую на призрак - в первый раз что-то у нее внутри даже воскликнуло "а-ахх!" - но, конечно, это был не призрак, эта была Эша Шталь с фонариком, которую непременно застукают и непременно уволят, если она позволит себе ааххнуть вслух. Она шла и слушала, понимая теперь, почему Наташа отказалась ночевать в доме. Она слышала прежде такие звуки и в своей комнате, но там они были слабыми, еле различимыми, к тому же, у нее был очень хороший сон.