Как видим, все средства, которыми располагало правительство, были использованы для создания образа императрицы, денно и нощно пекущейся о благе государства и подданных. Анализ текстов манифестов и газетных публикаций позволяет сделать одно немаловажное наблюдение: если до противоборства шляхетства и императрицы с «верховниками» имя Остермана часто упоминалось в депешах иностранных дипломатов, то во время их схватки оно встречается лишь один раз. Это свидетельствовало не об исчезновении честолюбивых помыслов опытного интригана, а об умении терпеливо ожидать своего звездного часа. Остерман в февральские дни 1730 г. безмолвствовал, создавая о себе впечатление стороннего наблюдателя, не проявлявшего интереса к происходившим событиям. Впрочем, втайне, будучи уверенным в провале «затейки верховников», он снабжал императрицу записками с советами, как обуздать затейников.

Как только Остерману стало известно, что Анна Иоанновна надорвала лист бумаги с кондициями – поступок, символизировавший восстановление самодержавия, он тут же перестал болеть и явился в Верховный тайный совет и ко двору.

Андрей Иванович поддерживал добрые отношения с Анной Иоанновной, когда та была еще курляндской герцогиней, переписывался с нею. Теперь, когда герцогиня Курляндская стала императрицей, взаимный интерес в установлении более тесных контактов значительно возрос. Императрица, не располагавшая опытом управления государством, крайне нуждалась в услугах дельца, способного дать разумный совет, предостеречь от опрометчивых поступков, назвать лиц, которые могут быть полезны в правительственном механизме. Среда, в которой она могла обнаружить такого деятельного слугу, была крайне ограничена, и для Анны Иоанновны Остерман был подарком, которым она с радостью воспользовалась.

Установления доверительных отношений между императрицей и Остерманом долго ожидать не приходилось. Уже в начале мая 1730 г. они были подкреплены пожалованиями: Андрей Иванович получил значительных размеров поместье в Лифляндии, прежде принадлежавшее князю Меншикову, а также был возведен в графское достоинство.

Коротко о личности Анны Иоанновны и ее правлении, как о ней отзывались современники. Посланник Англии при русском дворе Финч считал, что она «обладала в высшей степени всеми достоинствами, украшающими великих монархов, и не страдала ни одной из слабостей, способной омрачить добрые стороны ее правления». Подданные видели в ней мать.

Еще более хвалебные слова в адрес Анны Иоанновны можно обнаружить в отзыве генерала А. И. Румянцева. Они выглядят тем более странными, что Румянцев начинал свою карьеру в царствование Петра Великого и, казалось бы, имел возможность сопоставить таланты Анны Иоанновны с талантами ее дяди. Тем не менее Александр Иванович считал, «что усопшая государыня императрица, яко истинная мать отечества, как в жизни своей всегда неусыпное материнское попечение о благополучии империи своей иметь изволила и оную великими своими делами и сильными прогрессами наивящее прославить, то и при конце жизни своей не хотела нас, бедных рабов, сирых и плачущих оставить, высочайшим своим тестаментом наследника нам великого государя Иоанна Третьего определить соизволила», а Бирона назначила регентом. «И таким своим высочайшим государским и материнским определением бессмертную славу себе оставить изволила». Полагаю, что в письме к Бирону Румянцев, знавший подлинную цену императрицы, рассыпался в комплиментах ей, дабы угодить Бирону.

Взвешенную и ближе всего приближавшуюся к истине характеристику Анны Иоанновны дал публицист и историк М. М. Щербатов: «Грубый ее природный обычай смягчен не был ни воспитанием, ни обычаями того века, ибо родилась во время грубости России, а воспитана была и жила тогда, как многие строгости были оказуемы; и сие чинило, что она не щадила крови своих подданных и смертную мучительную казнь без содрогания подписывала, а может статься, и еще была к тому побуждаема и любимцем своим Бироном.