|
- Ежели они его подхватят, - молвил Сен-Жюст, - они пропали, потому что мы окажемся первыми, кто его произнес; если же они его отклонят, они тоже пропали, потому что, противодействуя этому страстному желанию народа, они будут захлестнуты непопулярностью, которую мы обрушим на их голову. Колло д'Эрбуа вызвался выступить в Собрании. Вот почему как только Франсуа де Нефшато передал полномочия бывшего Собрания новому, Колло д'Эрбуа попросил слова. Слово было ему предоставлено. Он поднялся на трибуну; это было паролем для самых нетерпеливых. - Граждане представители! - обратился он к Собранию. - Я предлагаю следующее: пусть первым же своим декретом только что созванное Собрание упразднит королевскую власть. Его слова были восторженно встречены сидевшими в зале и на трибунах. Воспротивились лишь два общепризнанных республиканца: Баррер и Кинетт. Они потребовали спросить сначала мнение народа. - Мнение народа? Зачем? - удивленно спросил бедный сельский священник. - Чего тут обсуждать, когда все и так согласны? Короли в моральном отношении - то же, что чудовища в отношении физическом; королевские дворы - центры всех преступлений; история королей - мартиролог наций! Все спрашивали друг друга, кто этот человек, который только что произнес короткую, но энергичную речь, посвященную истории монархии. Мало кто знал его имя: его звали Грегуар. Жирондисты почувствовали, что им нанесен удар: они оказались в хвосте у монтаньяров. - Составим декрет немедленно! - крикнул с места Дюко, друг и ученик Верньо. - Декрет не нуждается в мотивировках; после событий Десятого августа, послуживших преамбулой вашего декрета об упразднении монархии, это будет история преступлений Людовика Шестнадцатого! Итак, равновесие было восстановлено: монтаньяры потребовали упразднения монархии, а жирондисты предложили установить Республику. Республика была установлена не соответствующим декретом, а в результате единодушного голосования. Народные представители не только сломя голову бросались в будущее ради того, чтобы уйти от прошлого, но и готовы были окунуться в неизвестность из ненависти к уже известному. Провозглашение Республики отвечало чаяниям народа; это означало узаконивание долгой борьбы, которую народ вел со времени коммун; это означало оправдание Жакерии, восстания майотенов, Лиги, Фронды, Революции; это означало передачу венца толпе в ущерб интересам монархии. Всем гражданам стало так легко дышаться, что можно было подумать: с груди каждого свалилась тяжесть трона. Ослепление длилось недолго, зато было сильным: все думали, что провозгласили настоящую республику, ради которой и пожертвовали революцией. Ну, ничего! Сделано большое Дело, и это еще более столетия будет оказывать влияние на весь мир. Настоящие республиканцы, наиболее чистые во всяком случае, те самые, что призывали к Революции без насилия те, кто на следующий же день расшибет себе лоб о триумвират Дантона, Робеспьера и Марата - жирондисты, - были на вершине счастья! Республика была самой заветной их мечтой; благодаря им на руинах двадцати столетий был только что создан образец политического института власти. При Франциске I и Людовике XIV Франция была Афинами; теперь же она становилась Спартой. Это было прекрасной возвышенной мечтой. А вечером они собрались на банкете у министра Ролана. |
