|
Всякий раз как наши солдаты хотели атаковать пруссаков, иными словами - попробовать загнать кабана, напустив на него своих собак, люди Дантона их удерживали. Лишь бы пруссаки ушли из Франции - вот все, чего хотел Дантон. 22 октября это патриотическое желание было исполнено. 6 ноября пушечный выстрел возвестил о Божьем суде над Французской революцией. 7-го Жиронда начала судебный процесс над королем. Нечто подобное уже произошло полутора месяцами раньше: 20 сентября Дюмурье одержал победу в сражении при Вальми; 21-го была провозглашена Республика. Каждая победа в определенном смысле венчалась успехом и заставляла Францию сделать еще один шаг в Революции. На сей раз это был страшный шаг! Франция приближалась к цели, вначале невидимой: три года она продвигалась вслепую; как это часто случается в жизни, шагая все вперед и вперед, она начинала постепенно различать очертания вещей, которые до этого сливались в сплошную массу. И что же замаячило вдали? Эшафот! А у подножия этого эшафота - король! В эту вполне материалистическую эпоху, когда низменные инстинкты ненависти, разрушения и мести брали верх над возвышенными идеями отдельных личностей; когда Дантон, взявший на себя вину за кровавые сентябрьские события, обвинялся в чрезмерной снисходительности, трудно было себе представить, что идея может стать выше действия; и чего не могли понять члены Конвента или понимали лишь некоторые из них: одни - ясно, другие - инстинктивно, - так это то, что надо судить монархию, а не короля. Монархия была темной абстракцией, грозной тайной, которую отвергали все до единого; она представлялась позолоченным идолом, подобным гробам повапленным, о которых говорит Христос, гробам, прогнившим изнутри и кишащим червями. Король же - совсем другое; король был заурядным в дни своего процветания; однако несчастье его очистило, а неволя возвысила; его чувствительность обострилась благодаря невзгодам; и даже королева приобрела некоторое обаяние: то ли что-то в ней изменилось, то ли ее обуяло раскаяние, но узница Тампля научилась ежели не любить - ее несчастное разбитое сердце растеряло, должно быть, любовь, как лопнувший сосуд, из которого по капле вытекает жидкость! - то по крайней мере чтить короля - помазанника Божия, принца крови, человека, материальные желания и вульгарные инстинкты которого так часто заставляли ее раньше краснеть. Однажды король вошел к королеве и застал ее с веником в руках: она подметала комнату недомогавшего дофина. Он замер на пороге, уронил голову на грудь, потом, тяжело вздохнув, прошептал: - Ох, ваше величество! Какое занятие для королевы Франции; если бы кто-нибудь из Вены видел сейчас, чем вы занимаетесь!.. Кто бы мог подумать, что, соединив свою судьбу с моей, вы будете вынуждены столь низко пасть? - А разве не достаточно того, - отозвалась Мария-Антуанетта, - что я имею честь быть супругой самого достойного и гонимого из всех людей? Вот что отвечала королева, и это происходило без свидетелей, - ведь не могла она предположить, что в ту минуту ее слышит бедный камердинер, последовавший за королем, подобравший эти слова будто черные жемчужины, и сохранивший их, чтобы сделать из них венец не для короля, но для осужденного на смерть! В другой раз Людовик XVI увидел, как принцесса Елизавета откусывает за неимением ножниц своими жемчужными зубками нитку, которой она чинила королеве платье. - Бедная сестра! - молвил он. - Какой поразительный контраст с хорошеньким домиком в Монтрее, где вы ни в чем не испытывали нужды! - Ах, брат! - отвечала святая девушка. |
