После этого ремонта, проявившего, что ждать им уже невмоготу, Мамонтовы затаились, тем более что был принят закон, по которому Балюня могла комнату приватизировать и завещать, не спрашивая на то их согласия.

— Неужели Балюня не понимает, что фактически отбирает комнату у Верочки? — Маша скорее спросила себя, чем Сережу.

— Понимает, говорила мне как-то. Но слово дороже.

— Может, попробовать еще раз ей растолковать? Да знаю, что аморально, думаю, что сама на это не решусь, но если подумать трезво: мы этих людей никогда не увидим, разменяем квартиру, и все…

Но Маша говорила и не верила собственным словам. И Сергей знал, что она не верила. Когда они были маленькие, мама привозила их к Балюне в субботу вечером, как он сказал однажды, «поночевать», так с тех пор и называлось. В воскресенье завтракали на кухне, часто вместе с Мамонтовыми, вареной картошкой с селедкой и квашеной капустой. Не вычеркнешь…

— Машка, хватит, не дадим квартирному вопросу нас испортить. А Верочку тещина квартира ждет.

С женой Сережа давно был в разводе, но у той, по счастью, хватило ума не препятствовать ни его, ни Машиным встречам с девочкой, тем более что сама она работала в режимном «почтовом ящике», а Сережа в поликлинике имел скользящий график. Маша жила еще вольнее, и с маленькой Верочкой возились они много.

— Ладно, будет заниматься коммунальным хозяйством, давай про юбилей…

— К седине не идут темные тона, разве что синий, да и то не глубокий, а ближе к васильковому, а еще лучше белый или яркие. Вот в Финляндии меня больше всего поразили старушки, я же тебе рассказывала, ухоженные, причесанные и очень ярко одетые. Любо-дорого смотреть! Да они бы и не поняли, если бы я сказала «старушечьи цвета», наверное, решили бы, что это я про красный да бирюзовый какой-нибудь.

Драгоценностей у Балюни не было, все ушло в свою пору в Торгсин, что осталось — спустила в войну. По непонятной причине (может, из-за малой ценности?) уцелела синяя эмалевая брошка-бантик с крошечными бриллиантиками: «осколочки» — презрительно аттестовала их Балюня. Но на белой блузке, выглядывавшей из-под синей жилетки, брошка смотрелась фамильной королевской драгоценностью. Балюня была из тех, про кого говорят «красивая старуха», мало того, старость добавила ей больше, чем отняла: в молодости она выглядела заурядной курносенькой простушкой, вот только балетная выправка, благородство движений вносили диссонанс в этот образ. Теперь же пришла гармония: по-прежнему изящные жесты, особенно на людях, определяли общее впечатление.

Стол ломился от яств. Зинаида Петровна достала свои летние запасы: грибочки маринованные, огурчики соленые, баклажанчики остренькие, не говоря уж о вареньице клубничном. Готовить она любила, и все фирменные блюда непременно награждала уменьшительным суффиксом. Совместное кулинарное творчество разрядило напряженность, царившую в отношениях с Мамонтовыми в последнее время, настроение у всех было приподнятое, и Маша наконец-то оценила мудрость Сережиной юбилейной затеи.

Сидели на кухне, где при необходимости можно было разместить еще человек пятнадцать, вкусно ели, произносили красивые тосты и в три фотоаппарата фиксировали происходящее. Балюня пришла в восторг от Зинаидиного «Поляроида», откуда выскакивали готовые, еще влажные снимки.

— Ты, Балюня, у нас просто топ-модель, — восхищалась Верочка, — посмотри, какая фотогеничная. Мы могли бы на тебе большие деньги огрести.

Балюня с видимым удовольствием позировала, вставала, брала в руки огромный букет цветов, подходила к окну. Но устала довольно быстро, так что чай пили уже без нее, извинилась, церемонно поблагодарила всех, откланялась и ушла к себе в комнату.