Володя любил красивые вещи, особенно мелочи, и Маша волей-неволей втянулась в игру, которую про себя называла «тайна дамской сумочки»: косметичка, носовой платок, расческа перестали быть для нее только утилитарными предметами, она была готова потратить сумасшедшие деньги на какой-нибудь чехольчик для зажигалки или брелок для ключей и удивлялась, как это раньше у нее в сумке бывала настоящая помойка — бумажки, вывалившаяся из дырявого кошелька мелочь, выдавленная из упаковки таблетка анальгина, давно исписанная шариковая ручка, как она могла доставать истрепанную записную книжку или мятую пачку сигарет?

Но, как известно, одно тянет за собой другое. Невозможно стало запускать в элегантную сумочку неухоженные руки, Маша впервые в жизни проторила дорожку к маникюрше и обнаружила, что не так уж это дорого. А потом появилась привычка до блеска полировать туфли и носить с собой (разумеется, в специальном кошелечке) миниатюрную губку для чистки обуви.

Следующим неизбежным шагом стало белье. Маша уже с беспокойством подумывала о том, что того гляди дело дойдет до одежды, а тут ее портмоне натуральной кожи окажется явно пустоватым.

Нельзя сказать, что она раньше не следила за собой. Еще меньшей правдой было бы считать, что Володя пробудил дремавшее в ней женское начало, как предположила Надюша. Дело было совершенно в другом. Много-много лет назад ее уже почти забытый теперь муж объяснил очень точно: «Кто-то из начальников, не то Маркс, не то Энгельс, говорил, что идея, овладевшая массами, становится материальной силой. Тебя влезшая в голову идея физически подчиняет, ты уже не можешь бороться с ней, борьба заведомо неравная. И не потому, что ты — рабыня своих желаний, это совсем другое, тут инстинкт самосохранения: лучше подчиниться, чем погибнуть в неизбежно проигранной битве».

И в конце концов, чем ей еще было жить! Какое-то время назад она ясно поняла, что простая истина «жить сегодняшним днем», всегда казавшаяся пустой и даже в известном смысле безнравственной, для нее обрела конкретный, наполненный и нестыдный смысл.

Кто, кто сказал, что женщина, не имеющая детей, прожила жизнь зря! Да пусть посмотрит кругом — одни драмы, особенно сейчас, когда жизнь переломилась и опыт родителей не только не в силах помочь — мешает детям. Она живет честно: работает, помогает Балюне, не закисает, как многие. К Володе, конечно, привязана, хотя цену своему чувству знает — невысока, они здесь равны, нужны друг другу «для порядка».

И вообще — у нее есть Верочка!

Хвалить храм Христа Спасителя, да что хвалить, даже просто не ругать стало дурным тоном. А Маше он нравился. Было неловко говорить об этом вслух, но она любовалась тяжеловатым силуэтом, особенно если он вдруг открывался издалека, за каким-нибудь поворотом. Ей было все равно, кто сколько наворовал на этой стройке и соответствует ли внутреннее убранство исторической правде. Ее волновала мощь храма, а главное — что вот взяли и ни с того ни с сего построили не банк, не завод, не жилой дом, а церковь. Лужкова она не любила, поэтому внутренне старалась не связывать его имя с храмом, и шуточки типа «храм Лужка спасителя» пропускала не только мимо ушей — мимо сознания. Не он же один, в конце концов, все решал. Главное было — начали строить церкви. Маша терпеть не могла не то что конфликтов — дискуссий на повышенных тонах, поэтому предпочитала промолчать или перевести разговор на другую тему.

В годы перестройки самой политизированной в семье была Балюня — как заведенная смотрела все новости и политические программы. И хотя зимой на улицу почти не выходила — панически боялась скользкоты, — как-то потребовала, чтобы Маша сопроводила ее на избирательный участок. Она не могла примириться с тем, что парламент будет сформирован без ее голоса. Машино предложение вызвать урну домой отвергла с гневом: «Ты что, совсем не соображаешь, именно тут легче всего сфальсифицировать!» Некоторое время была горячей поклонницей Явлинского и все шутила, что, пожалуй, готова пойти за него замуж.