В свою пору Маша по настоянию брата ходила с ним на проельцинские демонстрации, но постепенно все меньше и меньше разбиралась в хитросплетениях, интригах и прочих тайнах кремлевского двора. «Да, я обыватель, — отмахивалась она от Сережиных упреков, — мне что надо — чтобы не было войны и железного занавеса, а была свобода слова и росло благосостояние, — подумала с минуту, — и чтобы строили церкви». Сережа хохотал, что ее с такой программой надо запустить в Госдуму, а она твердит, что политикой не интересуется.

Маше всегда хотелось простоты и ясности, а если уж не получается быть всем заодно, пусть будут «красные» и «белые», «наши» и «не наши». Но никогда в жизни она не посмела бы заикнуться, что ей смертельно жаль любимых Армении и Крыма, которые теперь заграница, или что до сих пор она вспоминает, как здорово бывало строиться на торжественные пионерские линейки и как замирало сердце, когда доходила ее очередь встать в почетный караул под знаменем дружины. Осудят!

Да, храм Христа Спасителя… Странно, совсем, кажется, недавно водила сюда, в бассейн «Москва», первоклассницу Верочку. Поначалу она вместе с другими мамами и бабушками терпеливо высиживала полтора часа в тесной и душной раздевалке, пока дети с радостными воплями резвились в воде, потом, не выдерживая пустопорожнего трепа, стала выходить на улицу, где далеко разносился едкий запах хлорки. Через некоторое время додумалась, что, чем болтаться просто так, можно в это время тоже плавать. Маша всерьез пристрастилась к бассейну, перестала замечать больничный запах и не прекратила регулярных заплывов после того, как Верочка, так и не научившись плавать, сильно простудилась, долго болела и о бассейне было забыто.

Пока из него не спустили воду и не превратили спортивное сооружение в стройплощадку, Маша ходила туда дважды в неделю и даже как-то соблазнила Надюшу. Но той, конечно же, не понравилось — антисанитария! Смешная она, сама не курит, Маше не запрещает, не пилит, но после каждой сигареты вытряхивает пепельницу и совершенно машинально протирает салфеткой. Вообще, все, к чему она прикасается, мгновенно делается чистым, аккуратным и каким-то симметричным. Никогда на Маше туфли не выглядели такими начищенными, не говоря уж о знаменитых Надюшиных блузках, таинственным образом остававшихся идеально выглаженными до конца рабочего дня. Нет, общий душ был не для нее.

Из бассейна Маша забегала попить чаю к Балюне, благо до Обыденского было два шага. А попадая к бассейну в неурочный час, особенно в холодную или промозглую погоду, изумлялась: ведь я там в одном купальнике плаваю — в этих клубах пара, и прохожие с ужасом и восторгом смотрят на меня, кутаясь в теплые шарфы.

Но тогда, в самом начале, надо быть честной, не треп бабский ее достал — он мало чем отличался от привычного фона их корректорской, а то, что все говорили про Верочку «ваша дочка» и норовили по деталям разобрать «похожа — не похожа» («Глаза мамины, а нос, наверное, папин, да?»). Самое смешное, что похожи они были очень: Верочка уродилась в папу и унаследовала фамильные черты: необычный, чуть раскосый разрез серых глаз и глубокую ямочку на подбородке — сходство было очевидным.

И сейчас, двенадцать лет спустя, воспоминание кольнуло ее, стало быть, не зажило.