Когда Маша рассказала Володе об их встрече и заключительном обмене репликами, тот усмехнулся:

— Мне давно кажется, что он к тебе неровно дышит, смотри у меня.

Надюша — человек легкий и впечатлительный. Никогда нельзя предвидеть, что ее увлечет: то она лечится от всего на свете травами, то запихивает дочку на курсы «скорочтения», то собирает подписи за или против чего-нибудь.

В тот понедельник она встретила Машу в издательском коридоре с горящими глазами — верный признак новой идеи.

— Все-таки мы живем неправильно. И достаточно маленького толчка, чтобы пелена спала. Слушай, сегодня за завтраком Мишка как всегда радио включил — поет кто-то, я их не различаю: «Лето — это маленькая жизнь…» И я подумала: ну что мы опять поедем в этот Геленджик… Нинуля со своей компанией куда-нибудь рванет, Мишку легко уговорить к брату на Волгу махнуть рыбу ловить, а мы с тобой — в кои веки — цивилизованно на Средиземное море. Ну что? Дней на десять? Как белые люди? Давай?

В детстве Маша и Сережа каждый год ездили с родителями в Крым. От тех времен осталась у нее раковина: приложишь к уху — шум моря. Много раз при очередной разборке Маша порывалась ее выкинуть — нельзя же захламляться до такой степени, — но это был едва ли не единственный предмет, связанный с отцом. И кроме того, она нашла раковине пристанище — в горшке со знаменитой пальмой.

— Машка, можно поехать на Кипр или в Турцию, плевать, что там было землетрясение, даже хорошо, два раза в одну точку не бьет. Представь: отель на берегу, чистота, кормежка — лень и нега…

Когда отец ушел от них, поездки на юг прекратились и снята была дача — две комнаты с террасой в деревне Лунёво на Клязьминском водохранилище, где купание не хуже, чем в Черном море. Рядом был роскошный сосновый бор — песок и хвоя под босыми ногами. Сама дорога в Лунёво была приключением: от Речного вокзала ходили туда «Ракеты» на подводных крыльях, не плывущие, а как бы парящие над водой. Люди катались на «Ракетах» исключительно с целью развлечения, а Маша гордилась тем, что для них это всего-навсего транспорт до Солнечной поляны — деревянной пристани с приколоченными для амортизации автомобильными шинами и голубой будочкой с белой вывеской «Касса». Сначала тропинка, потом разделяющий два ряда изб полосатый проселок — по бокам песчаные колеи, а в середине зеленая линейка вытоптанной травы. Их дом — третий с краю. Деревня как деревня. Дачников было немного, и они закрепились тут на двадцать лет, до самой маминой смерти. Зимой иногда приезжала в Москву «за продуктой» их хозяйка, тетя Тоня. Потом они все тащили неподъемные мешки и авоськи туда, где ждал ее колхозный грузовик. В Лунёво отправлялись все отслужившие свой век вещи, и полдеревни щеголяло в знакомой одежде, сочетая предметы самым немыслимым образом.

— Машка, шорты купим, там все так ходят, а к ужину обязательно длинная юбка. На экскурсию куда-нибудь скатаем, ты же любишь…

Почему-то никогда не удавалось им собрать большую семью. Сначала была замужем Маша, развелась — женился Сережа, родилась Верочка — умерла мама. Известие о мамином раке совпало с прибытием Верочки из роддома. Сережа приехал забирать дочь прямо из больницы, серого цвета: ему, коллеге, врачи все сказали. Верочкиного младенчества Маша и не заметила — ухаживала за мамой. Как у всех: облучение, грецкие орехи за бешеные деньги, черная икра большими банками. Не забыть унижений перед издательской буфетчицей Тамаркой: «Деньги-то деньгами, но уж не знаю, достану ли другой раз. Ой, больно колечко у тебя краси-ивое», — и, пыхтя, пытается натянуть мамин подарок к выпускному вечеру на мясистый мизинец. А потом пошли знахари, чудодейственные настои… А к концу — промедол.