Он позвонил вечером в четверг. Был, как всегда, по-телеграфному краток: «Детка, забей субботу. Есть идея: втроем с Митей поехать в какой-нибудь загородный ресторанчик пообедать, по пути — воздухом подышать, на белый снег посмотреть. Заеду часов в двенадцать, будь готова. Целую».

Какие же красивые туалеты для зимнего загородного отдыха были в журналах! И главное, можно без большого труда и не так уж дорого что-нибудь подобное купить, да вроде незачем: когда последний раз была нужда в такой одежде? И когда еще возникнет? То-то же. С раздражением отвергая один вариант за другим, Маша не заметила, как время приблизилось к полудню. Когда она услышала в трубке Володин голос, с ужасом поняла, что он уже ждет внизу, а она стоит перед кучей вываленных на диван свитеров. Но все обернулось по-другому: «Слушай-ка, тут у меня некоторая перемена декораций, срочное дело. Сейчас Митя за тобой заедет, я с ним говорил, спускайся минут через пятнадцать. Езжайте, погуляйте, пока солнышко, а я, как управлюсь, позвоню — и рвану к вам. Прости, виноват. Целую».

Спустилась. Села в машину. Куда?

— Я, Маша, как пить без тоста, так и гулять без идеи терпеть не могу. Обед — это награда, необходимый и неизбежный разврат.

— Митя, какой вы все-таки максималист!

— Ничего подобного. Я и на минималиста не тяну — ленив. Тем не менее, вы знаете, что за день сегодня?

— В каком смысле?

— В смысле памятных дат.

— Понятия не имею.

— Так вот, сегодня день смерти Пушкина и день рождения Пастернака. Поедем в Переделкино?

— Куда хотите, ей-богу, все равно. Тем более, что меня никогда магия чисел не завораживала.

Машина тронулась. Маше действительно было неважно, куда ехать. И сборищ юбилейных она терпеть не могла. Везти цветы на могилу пусть любимейшего своего поэта — нет, ни за что! Восторженный фанатизм какой-то вроде «козловок» и «лемешевок», дежуривших у подъезда кумира и готовых растерзать «соперниц». Балюня с высокомерным презрением не один раз ей об этом рассказывала. Митя, впрочем, возразил, что все, придающее жизни смысл, имеет право на существование.

— Глупость это — жить ради кого-то, ради чего-то, — Маша почему-то начала закипать.

— Знаете наш излюбленный врачебный анекдот: «Пациент спрашивает: “Доктор, я буду жить?”, — а тот вопросом на вопрос: “А смысл?”».

С только что голубого неба неожиданно повалил густой снег. Ритмично заходили «дворники» — влево-вправо, влево-вправо, — отсчитывая время, как маятник. По обе стороны шоссе тянулись белые поля. Митя включил музыку. Надо же — «Мужчина и женщина»… Маша вспомнила, как в ранней советской юности в пятый, кажется, раз воровато упивалась по недосмотру разрешенным фильмом… И каким кощунством показалось, что фильм этот якобы был снят по заказу автомобильной компании в качестве рекламы. У нее горели щеки и будто исчезло тело, как в полудремотных ночных фантазиях, где нет ни возраста, ни обстоятельств, а только сладкая иллюзия, что все происходит наяву.