Уже играла совсем другая музыка, снег прекратился, «дворники» закончили свой танец, и Митя сказал ровным, спокойным голосом, как будто продолжая:

— Замечательно кто-то сформулировал: «Овца не понимала смысла жизни, пока не встретила волка». Мы, кстати говоря, прибыли.

Митя разворачивался, стараясь поудобнее припарковаться, а Маша в панике проверяла, сможет ли она выйти из машины: пошевелила пальцами ног, осторожно согнула колени — все, все было в порядке, тело вернулось, морок прошел.

— Вот вы говорили, что не любите магии чисел, а я наоборот. Как раз через год будет редчайший момент, так называемый палиндром времени. Смотрите.

Он поднял какую-то веточку и написал на утоптанном снегу площадки: «20.02.2002.20.02».

— Ничего не понимаю.

Она действительно ничего не понимала ни в себе, ни в однообразной череде цифр.

— Двадцатое февраля две тысячи второго года, двадцать часов две минуты. Читается и с начала, и с конца. Так вот, главное — не забыть, не прозевать. Мы с вами обязательно найдем какое-нибудь особенное место и там загадаем желание или просто подумаем о чем-то самом главном. Впрочем, помечтать можно и сейчас.

Они прошли по расчищенной аллее и оказались перед старинной усадьбой.

— Где мы?

— Вы хоть видели, по какому шоссе мы ехали?

— Нет, отключилась.

— Не холодно?

— Нет. Так что это?

— Дом, как теперь сказали бы, жилой, на одну семью. Правда, знатную и небедную. Хотели бы такой?

— Не знаю.

— А я бы хотел. И чтобы жить там с вами, Маша. Люди так редко встречаются. Наверное, трудно понять, но это я так бестолково делаю вам предложение. А в залог вечной любви позвольте преподнести вам эту шишку.

Он нагнулся, вытащил из сугроба большую еловую шишку, стряхнул с нее снег и с церемонным поклоном протянул Маше.

«Почему так мало деревьев с шишками? Ничего-то я не знаю, ни деревьев, ни цветов, ни птиц», — некстати мелькнуло в голове.

Как девочка-отличница, которая на уроке арифметики автоматически, не вдумываясь, отвечает заученную таблицу умножения, она выжала пустые, ничтожные слова. Будто кто-то обманом вполз внутрь и теперь говорил ее голосом.

— Куда уж теперь, Митя, поздновато, привыкла я жить одна…

Она тускло, как загипнотизированная, качала головой и водила носком сапога по тропинке, чертя полукруг за полукругом.

— Ну что ж, поставим здесь памятный знак «Место невстречи», — как-то глухо сказал Митя и воткнул в сугроб шишку, которую Маша так и не взяла. — Простите меня.

Маша сделала судорожную попытку объяснить, что хотела сказать совсем не то:

— Митя, я, наверное, неправа, вы себе не представляете…

И тут из сумочки раздалась телефонная трель.

— Моцарт — это тот, кто музыку для мобильников сочиняет, — нарочито отчетливо сказал Митя, пока она открывала «молнию» и рылась в отделениях.

— Первое или уже второе едите? — шипел искаженный помехами Володин голос. — Я освободился. Вы где?

Маша молча передала трубку Мите, он с Володей о чем-то договорился.

Они шли обратно не по аллее, а по узкой тропинке. Митя, прихрамывая, впереди. Маше хотелось вцепиться ему в спину, схватить за рукав, завыть, что все не так, но они молча дошли до площадки, сели в машину и выехали на шоссе.

По радио передавали новости, потом какой-то комментарий, они спокойно, будто ничего не произошло, обменивались репликами.

Володя ждал у входа в резной теремок, аляповато украшенный картонными девицами в сарафанах, зазывно протягивающими на подносах всевозможные яства.