Маша не знала, как разговаривать с этой новой, взрослой Верочкой. Панический страх неверным словом окончательно разрушить и без того призрачную связь попросту парализовал ее. Но хозяева ли мы своим словам?

— Это тебе в память о Балюне, «на вырост».

Верочка вертела брошку в руках, пытаясь приложить к себе, как папуас, не понимающий назначения подаренной европейцами боцманской дудки.

Она, конечно, произнесла подобающие благодарности и даже посоветовалась, куда лучше положить брошку, чтобы благополучно донести до дому, не похоронив в недрах необъятной сумки-мешка, но чувство неловкости только усилилось. Кляня себя, Маша суетливо рванулась на кухню варить кофе.

— Верочка, у меня ликер есть вишневый, будешь?

— Давай. Только пойдем под пальму.

Вот он, гений места, глянцевые толстые листья, дающие не прохладную тень, а спасительную непринужденность беседы! Верочка скороговоркой выложила новости про институтскую жизнь, планы летнего похода большой компанией по Крыму, про знакомых Маше школьных подружек:

— Представляешь, Люська скоро рожает! Говорят, мальчик. А муж ее — с виду такой шпендрик, короче, никакой, но зарабатывает и ее на руках носит.

— А тебя саму кто-нибудь носит?

— Да ну их, на дискотеку есть с кем сходить, широкий ассортимент, а на руки такую корову и не поднять.

— Опять комплексуешь и худеешь?

— Как все.

Помянули ликером Балюню. Маша уже свыклась с экваториальной прической Верочки и мысленно удивилась, что поначалу подумала о ней, как о повзрослевшей, — дите, как была.

— А у тебя, тетка, что новенького, давно не виделись как следует.

И опять, как с брошкой, неожиданно для себя Маша сказала:

— Да вот намедни чуть Володю не бросила.

Верочка прямо-таки подскочила в кресле:

— Давно пора. Только почему «чуть»?

И Маша — третья и самая большая неожиданность — торопясь, сбиваясь и поправляя себя, чтобы найти самые верные слова, все ей рассказала, как никогда и никому. Верочка слушала раскрыв рот, ни разу не перебила, только подливала себе кофе из большого стеклянного кофейника и капала ликер, едва сочившийся сквозь хитрую специальную пробку.

Когда Маша умолкла, запоздало ужаснувшись своей откровенности, Верочка, глядя на нее со смесью изумления и восхищения, медленно растягивая слова, сказала:

— Какая ты счастливая!

— Я???

— Конечно. Твои ровесницы уже в тираж вышли, женщинами себя не считают, а у тебя шекспировские страсти! Короче, я тобой займусь. Володю пока не бросаем, это я была не права. Мы его используем. Как трамплин. Ты выходишь на новый виток, да через полгода он тебе и нужен не будет, связи наладятся, ты же вон какая контактная. А там, глядишь, ты еще капиталисткой станешь, фирму откроешь. Нет, серьезно, ты на самом деле книг правильных не читаешь, я тебе, кстати, подберу. Да, так вот там написано, что в твоем возрасте поздно делать карьеру топ-менеджера, зато в самый раз становиться первым лицом.

Ошарашенная всем сразу: Верочкиной веревочной прической (вертелась в голове, не отпуская, строчка из советского детского стишка о дружбе народов: «У москвички — две косички, у узбечки — двадцать пять»), собственной истеричной откровенностью, ответным напором и энтузиазмом племянницы, а может быть, и терпкой вязкостью вишневого ликера, Маша с трудом воспринимала чужеродные слова. Особенно стукнуло ее «первое лицо» («задаст по первое число» — безотчетно впечаталось в мозг и стало прокручиваться, как заевшая пластинка)… Из последних сил она пробормотала, что, мол, чего-то ей захотелось прилечь, «а ты, Верочка, говори, говори, я внимательно слушаю…»

Стало полегче, правда очень еще хотелось расстегнуть давящий бюстгальтер, но было стыдно.