— Следующий номер программы — гардероб. Ты, конечно, ничего себе одета, но прямо-таки как старший преподаватель бухучета, пусть и в коммерческом вузе. Все боишься, что, дескать, «не по возрасту» окажется, но ведь ты филолог, должна понимать, что как назовешь, так и будет. Можно про свитерок сказать, что он «безобразно обтягивает», а можно — что «изящно облегает», — и она плавным движением огладила свою девичью попку. — Не пойму, ты что, уснула?

Маша не спала, но погрузилась в какое-то медузное, аморфное состояние, ей захотелось, чтобы все решили за нее, просто сказали, что делать, а она бы послушно и добросовестно исполнила. Безволие было приятно, комфортно, а готовность подчиниться так безоглядна, что Маша спросила без тени сомнения, что и тут поступит, как велят:

— А Митя?

— Не знаю, встанешь на ноги, разберешься, а пока держи на длинном поводке.

Очевидная нелепость ситуации, перевертыш распределения ролей — все это не имело никакого значения. Главное — нашелся выход, точнее, подтверждение тому, что можно плыть по течению и считать это собственным выбором и неуклонным движением вперед. В конце концов, действительно — как назвать…

Проводив Верочку, Маша осмотрела расставленные Балюнины пластинки, сняла с полки впритык поместившуюся там амбарную книгу.

«17 февраля 2001 года. Суббота. День рождения Балюни. Выяснилось, что я до сих пор так и не повзрослела».

Володя позвонил из Петрозаводска, по-деловому сообщил, что прилетает на следующий день, будет к обеду. «Что приготовить?» — «Себя, — хохотнул он, — с едой особо не возись. Целую».

Обед она, конечно же, не просто приготовила, а, как говорится, закатила. Закуски всякие там, селедочки-грибочки-салатики, суп небудничный: сборная солянка со всеми полагающимися бесчисленными сортами мяса да каперсами-маслинами. Ко второму, впрочем, несколько выдохлась, ограничившись банальными куриными окорочками, правда, сопроводив их рисовым гарниром по необыкновенному китайскому рецепту. Разнообразная выпивка так и стояла у нее от одной встречи до другой, поскольку пить в одиночестве она пока что не научилась.

Надо признаться, кулинарные заботы доставили ей удовольствие, и она предвкушала, как будет хвалить ее гурман Володя. Не забыла она приготовить и себя, благо времени было полно. Давно уже не было ей так спокойно, с последнего отпуска, с тех пор, кажется, сто лет прошло. Устала она. Кстати, надо спросить Володю насчет отпуска — года без передышки ей не выдержать, а главное, зачем? Маша усмехнулась про себя — вот явное следствие Верочкиных уроков, как это она смешно говорит: «Не парься!» Что делается со смыслом слов! Маше вдруг отчаянно захотелось попариться в настоящей бане, чтобы кожа скрипела, а тело казалось только что полученным новеньким блестящим подарком. Собственно говоря, в бане она бывала только в той закарпатской деревне, куда они ездили с уже совершенно позабытым мужем. Как интересно: она почти не помнит его лица, даже неприятно. Пришлось встать, снять с полки альбом и найти фотографию. Он, оказывается, был недурен собой. Где он? Что с ним? Вот исчез человек из ее жизни — как не был, и ничего не произошло. «Так и Митя исчезнет», — почему-то вдруг подумала Маша, и благостное состояние вмиг улетучилось.

В один из тех мучительных дней, когда проблема выбора хвостом волочилась за ней, не отставая ни на шаг, ей представились аптечные весы, где вместо гирь — люди: на одной чаше Митя, на другой — Володя и Надюша. Теперь к ним добавилась Верочка, и эта чаша уже почти достигает земли, а Митя — высоко, маленький, почти ненастоящий, «ускользающе малая величина» — пробившийся невесть из какой науки термин.