Собрались все, кто помнил их семью, человек пятнадцать. Пришли нарядные, Маша подумала, что не отправишь сюда, как встарь, вышедшую из обихода одежду. Кого-то она помнила, хотя и узнавала с трудом, чьи-то черты вдруг вспыхивали в неожиданно рассказанном эпизоде, но это было неважно — оказалось, что их семья и она, Маша, все эти годы существовали здесь, жили в мифологии Лунёва, о них говорили новым поколениям дачников, иногда даже ставили в пример. «Вот как получается, — думала она, — мы не ведаем даже того, где в данный момент находимся — словом или мыслью, кто говорит или думает о нас. Что же можем мы знать о том, что происходит за той чертой, куда шагнули Балюня и Митя? Люди кичливы и самоуверенны, а на самом деле и впрямь — песчинка мироздания». Ее в последнее время часто тянуло философствовать, она даже иногда разговаривала сама с собой и все чаще заполняла голубоватые странички Балюниной амбарной книги.

Тем временем выпили, закусили, помянули, как положено, с легким всхлипыванием, маму — мало ей, мол, Бог отпустил, а какая хорошая была женщина, — потом с печалью, но с почетом Балюню — девяносто прожить, так бы каждому, — поохав, обсудили, как только-только Верочку в коляске возили, и, исполнив долг, расслабились. В ответ на Сережины расспросы подробно, перебивая друг друга, стали рассказывать, как теснят их новые хозяева жизни, сколько народу дома свои попродавали — кто по доброй воле, а кто под нажимом.

— Тетя Тоня, а вам дом продать не предлагали? — поинтересовался Сережа.

— Еще сколько раз! В Москве квартиру сулили, да еще денег в придачу, даже поджечь угрожали. Но мы твердо сказали: где родились, там и помрем, а что там Катерина, племянница, которой дом «отписан», после нас надумает, так то — ее дело. А насчет поджога заявление участковому отнесли. Так что богатенькие поканючили-поканючили и отстали. А вон, видишь, из сараюшки какой дом сладили, уже шесть лет одни и те же у нас снимают, люди хорошие, а нам на зиму деньжат хватает.

Хозяин дома дядя Гена в разговоре участия не принимал, сидел с грустноватым видом и все подливал себе клюквенного морсу.

— Дядя Гена, чего это ты ни рюмки себе не позволишь, в общество трезвости записался или, как я, за рулем от избы до сарая ездишь? — съязвил Сережа, который явно чувствовал себя центром торжества.

— Да мне о прошлом годе прохвессор хренов, экстрасенс-херосенс, видишь ли, сказал, что совсем загнусь от болей в желудке, если пить буду. Разве что, говорит, сто граммчиков по большим праздникам. Ну, ты сам подумай, стану я из-за ста грамм рот поганить?!

Маша тянула каберне, никакой ностальгии не было, возвращения в детство не получилось, а была одна тяжкая обязанность пережить этот день. Тетя Тоня подошла к ней:

— Приезжай, поживи, подкормлю тебя маленько, вон бледненькая.

«Она меня жалеет, потому что сама такая, бездетная и никому не нужная, только еще по-деревенски выжатая, всю жизнь тащившая воз…»

И тут с дальнего края стола высокий женский голос затянул: «Ой, кто-то с го-орочки спустился…», и уже два голоса: «Наве-ерно, ми-илый мой иде-ет…» И весь стол дружно подхватил: «На нем защи-итна гимнастерка, она с ума-а меня сведе-ет»…

Верочка смотрела во все глаза и, к Машиному изумлению, на втором куплете стала подпевать.

Вечерело. Через открытую дверь вдруг резко пахнуло зацветающей черемухой. Маша вышла на крыльцо. «Не морозь меня-а», — неслось ей вслед.