В садике перед аптекой распускалась сирень. На лавочке молодой человек растирал своей подруге простуженную под вентилятором шею. И было в движениях его рук что-то такое интимное, что Маша отвела глаза. «Это любовь, — подумала она, — то, чего у меня тоже нет».

Обратный путь дался ей еще тяжелее: в метро мучили тянувшиеся со всех сторон мерзкие запахи, а из подземного перехода она вышла задыхаясь и еле волоча ноги. Ничего себе новости! Пришлось остановиться, чтобы перевести дух, прямо на верхней ступеньке, рядом с толстой теткой, державшей в руках корзинку, в которой копошились два пушистых комочка: серый и рыжий. Мама с дочкой лет шести топтались в нерешительности, а тетка вынимала то одного, то другого котенка своей мясистой ручищей, поворачивала так и сяк, демонстрируя и расхваливая их достоинства. Девочка нерешительно, одним пальчиком гладила рыженького и то и дело поднимала глаза на маму. Видимо, все слова уже были сказаны, и теперь ее сердечко замирало, а мамина внутренняя борьба, казалось ей, длится вечно. Мама вздохнула, произнесла заветное: «Ну ладно…» — и полезла в сумку за кошельком. Девочка неловко взяла котенка, прижала к себе, и из глаз у нее выкатились слезы. «Это счастье, — подумала Маша, — и его у меня нет».

Ей стало жалко себя и одновременно страшно: так, что ли, теперь будет всегда? Почему, черт возьми, не действует таблетка?!

— Что тут так долго думать? Вы только в руки возьмите и уже сами отдавать не захотите. Да и прошу немного — триста рублей за такого-то пушистого!

Маша вздрогнула. Тетка протягивала ей серого котенка. Господи, она, оказывается, была уверена, что Маша стоит и размышляет, купить ли его! В другое время она бы рассмеялась, но сейчас только погладила неправдоподобно нежную спинку и двинулась в сторону дома.

Не один раз она порывалась завести кошку или собаку. Но больших собак она боялась и всегда обходила стороной резвящихся во дворе овчарок и еще каких-то страшных зверей, чьих пород она не различала. А маленькая собачка или кошка почему-то воспринимались признаком поражения, окончательного признания собственного одиночества. А что касается живого в доме — ей цветов выше головы хватало, хотя в последний год она несколько к ним охладела. Интересно, что Балюня никогда не держала животных дома, хотя сколько лет жила одна. И опять, как почти по любому теперь поводу, Маша подумала про древних греков. Ее очень удивляло, что у египтян кошка была священным животным, а греки держали дома мало пригодных даже на зимние шапки маленьких пушных зверьков ласок, которые успешно ловили мышей. Откуда такое название — ласка, может быть, они умеют урчать и тереться об ноги лучше кошек или же мех такой шелковый?

Делать было нечего. День был давно назначен, и теперь он наступил. Наглотавшись таблеток, Маша спустилась к машине. Они с Сережей и Верочкой ехали в гости в Лунёво. Верочка трещала без умолку, у нее появился новый поклонник, а Маша была не в состоянии снизойти к девичьему эгоизму и всерьез обиделась на племянницу, которую не занимала свалившаяся на тетку депрессия. Глянцевые листья на деревьях, уже доросшие до привычных летних размеров, являли контраст очертаний и цвета — он был еще ненастоящий, без малейшего налета пыли даже по обочинам шоссе, на траву было неловко ступить, как бывает жаль оставить следы на только что выпавшем снегу.

В Лунёве их ждали. Как ни убеждали Сережа с Машей, что угощенье — их забота, стол, конечно же, был уже «собран». И копченая колбаса с бужениной, и сыры трех сортов, и консервы с экзотическими этикетками, тут же водруженные на новую (как бы не по случаю такого праздника купленную) клеенку, поражающую воображение яркостью и аляповатостью огромных цветов и неперебиваемым никакими кулинарными ароматами запахом не то резины, не то какого-нибудь полихлорвинила, утонули среди необъятных мисок с картошкой, соленьями-маринадами, блюд с селедочкой, салом и непременной царицей стола — «жаренкой» — яичницей, на которую, наверное, не меньше недели трудились все наличные лунёвские несушки.