Вынесли гроб и поставили на катафалк. Все вышли на улицу. Володя приличествующе вздохнул:

— Ну вот и проводили, как говорится, в последний путь. Что делать, все там будем. Пора на работу, Машенька.

Толпа медленно продвигалась вслед за Митей к церкви. Было что-то старомодно-щемящее в этой неспешной веренице людей.

— Я пойду на отпевание, — решительно сказала она.

Володя удивленно поднял брови, пожал плечами.

— Ладно. Я поехал в офис, а водитель за тобой вернется. Совещание, как всегда, ровно в двенадцать.

И ушел. Не попрощавшись.

Маша догнала процессию. Без Володи она почувствовала себя легко и свободно: ее никто не знал, и никто, кроме нее, не знал чего-то очень важного про Митю. Она могла теперь по-настоящему понять, что он больше никогда не позвонит и что последнего его настойчивого пожелания: «Не меняйтесь!» — она не исполнила. Чья-то рука протянула ей свечку, воткнутую в бумажку, чтобы не капал воск.

С каждой минутой службы Маше становилось все горше. Совсем недавно, в Прощеное воскресенье, она слышала похожие слова, только обращенные к живым, но они прошли мимо нее, теперь же она может только просить прощения у Мити и вместе со всеми молиться об отпущении ему всех грехов. Слух вылавливал растасканные на цитаты обрывки: «во блаженном успении вечный покой», «в селениях праведных», «прости ему согрешения вольные и невольные», «последним целованием…» И нелепо, неприлично, в храме, у гроба Машино тело заныло, как никогда прежде, не душа, а оно, грешное, горевало, что отвергло, быть может, единственное свое женское счастье. И всплыло Володино лицо на подушке, увиденное будто в гробу, и в смятении и стыде она закрыла лицо руками. Господи, да что это с ней! Гроб уже выносили, Маша попыталась подпевать «Святый Боже, Святый крепкий…» — и вдруг почувствовала, что все та же, и поклялась Мите «не меняться».

Вышедшие из храма стали рассаживаться в автобусы, а Маша, отойдя к больничной ограде, вынула косметичку и как могла привела в порядок заплаканное лицо.

…Служебная машина стояла у ворот. Через сорок минут на совещании Маша очень аргументированно доказала, что им невыгодно дальнейшее сотрудничество с Чеховским полиграфкомбинатом.

Как любой уважающий себя глава фирмы, первые десять дней мая Володя объявил нерабочими. Само собой разумеется, это стало возможно за счет аврала предшествующих недель, однако никто не роптал: идея сада-огорода или же Барселоны-Антальи уже овладела массами. Маша буквально задыхалась, но все шло на удивление четко, без срывов и истерик, оказалось, что она умеет заранее увидеть узкие места и, как говорили коллеги, «разрулить» грозившие застопорить движение заторы.

Зато вынужденный отпуск оказался невыносим. Володя с женой собрались в Португалию. Он чувствовал себя неловко и всячески уговаривал Машу уехать куда-нибудь, даже грозился молча принести путевку, но она была тверда. Не раз она потом жалела, что не поддалась Володиным уговорам, но в тот момент одна мысль, что придется упаковывать чемодан, уже парализовывала. Когда они с Надюшей отдыхали в Турции, она полушутливо решила, что ездить надо одной и непременно с легендой. Что ж, роль свежеиспеченной вдовы могла бы оказаться ей впору, но было это так пошло, что окончательно убило мысль о возможности поездки куда бы то ни было.

Верочка отправилась с компанией однокурсников в Суздаль, но, по-видимому, что-то сказала отцу, потому что Сережа был внимателен, как никогда, звонил каждый вечер, а как-то предложил съездить за город.

С того неправдоподобно далекого февральского дня Маша из Москвы не выбиралась, погода была замечательная, делать ей было решительно нечего…

— Только не спрашивай, куда поедем, вези куда хочешь, ладно?

— Очень хорошо, тем более что я уже маршрут продумал.