|
Из-под редингота виднелись алые чулки. Короткие, до колена панталоны наверняка были чёрными, а о цвете карманьолы приходилось только гадать. Редингот был пошит из сукна, но такого, о каком сотрудник Ведомства мог только мечтать: дорогое, сотканное в лучших мастерских сукно «ничем не отличающееся от имперского». На него уходило много дубовых планок, но настоящее имперское стоило, наверное, эбеновую, не меньше. И хорошо, если одну. На редингот была приколота золотая брошь — символ Департамента, где служил Куарт, похожий значок была и на моей одежде: лист бумаги, кисть и глаз — только не из золота, а из латуни. «Запиши увиденное!» — девиз этнографов и относится он далеко не к одним примитивным племенам. Недостатки в работе других ведомств мы записываем с куда большей охотой. Брошь департамента внутренней дипломатии изображала всё те же кисть и бумагу, но, кроме них, ещё и печать — вместо глаза. «Договор (заключённый носителем броши) да будет скреплен нерушимой клятвой» — вот примерный перевод этого символа, но девизом Департамента было что-то другое, не могу только вспомнить что. Да уж, если человек может позволить себе золотую брошь, значит, он не просто богат — он ещё и не боится это показывать всем вокруг.
— Я не спрашиваю, как ты поживаешь, — произнёс Куарт, когда я подошла к нему. Мне оставалось только кивнуть. Я тоже не собиралась задавать ему глупые вопросы. Богат, самодоволен, так и не стал потомственным дворянином, иначе избавился бы от чёрного цвета в одежде, и не женат, иначе носил бы хотя бы одну вещь с вышивкой. Конечно, в наше время жёны уже не просиживают часами, вышивая благоверным шарфы, но и до сих пор холостяк не осмелится купить даже самый красивый расшитый клочок ткани — во избежание недоразумений. Одним словом, с Куартом всё было ясно, и совершенно незачем разговаривать. — Я спешу, — пробубнила я, когда поняла, что писарь не собирается посторониться и выпустить меня из двора без разговора. — Брось, Элесит, перестань! Мы столько времени не виделись, и ты могла бы мне уделить время хоть до четырёх ударов. Мне подумалось, что я могла бы обеспечить этому типу все нужные удары без всякого колокола, но промолчала. Куарт тем временем придирчиво меня разглядывал, заставляя мучительно вспоминать, сколько лет я носила свою форму и когда в последний раз причёсывалась. Кажется, когда ходила к цирюльнику месяц назад, и тогда же, кстати, и выходила на улицу, теперь я вспомнила это точно. Ну, а что поделать? На гребень, даже самый паршивенький костяной, у меня нет денег, да и какая разница, приглажены ли мои короткие по уставу волосы или стоят дыбом? И какое, в конце концов, до меня дело этому типу?! — О чём ты хотел говорить? — не выдержала я. — О тебе, — неторопливо, с начальственными нотками проговорил Куарт. — О тебе, Элесит, и о твоей жизни. Как она тебе, нравится? Но сначала — вот. С этими словами Куарт быстро сунул руку за пазуху и извлёк оттуда тряпичный свёрток, который немедля всунул мне в руки. Этот манёвр перебил закипающее возмущение, и я, ошеломлённая выходкой бывшего соученика, оторопело развернула тряпку. — Мой отец, если ты не знаешь, выкупил у короны права на рубку в южных лесах, — всё с той же ленцой продолжал писарь. |
