— Пожалуй, тут я согласен с вами, но не можете ли вы мне сказать, почему, в таком случае, над моей жизнью нависла смертельная опасность?

— Из-за другого фальшивого документа. Как еще можно назвать пергамент, из-за которого продолжают гибнуть люди при дворе? Греческий огонь уничтожает корабли наших врагов и испепелил такого могущественного человека, как Бринга, а все началось именно с куска пергамента, с каких-то слов и цифр. Эти слова и цифры обладают огромной разрушительной силой. Вы тоже могли погибнуть из-за них.

— Вы не принимаете в расчет людей и их намерения, но знаете конкретные причины, по которым меня заточили в ваших комнатах, вы не принимаете в расчет факты, но почему-то знаете, что моя жизнь все еще в опасности. Неужели вас это не беспокоит?

— Такими случайными обстоятельствами я могу пренебречь, ничем не рискуя.

— Конечно, рискую я, не вы, — сказал Лев, начиная тревожиться.

— Человек рискует всю жизнь, в каждый ее момент, — ответил Липпа, — но не могу же я учитывать абсолютно все, даже случайные обстоятельства. Вот почему история моя фрагментарна, но правдива, тогда как все наши действия и поступки случайны и непредсказуемы. Ваше спасение — вот в этих листах, и вы, если хотите, тоже можете принять участие в создании истории.

Липпа сделал такой жест, словно хотел передать перо Льву, а тот смотрел на него в смятении, не понимая, что именно следует подразумевать и под этим жестом, и под этими словами. Евнух же снова склонился над пергаментом и стал исписывать своим мелким почерком лист за листом. У Льва больше не хватило духу отрывать его от этого занятия.

27

Юный стройный сириец с длинными светлыми волосами и угольно-черными глазами — Константин Сириатос — был завербован этериархом Нимием Никетом и назначен в дворцовую стражу рядовым. В столицу он прибыл из Киликии, где отслужил несколько месяцев с другими солдатами, привезенными из разных мест, говорившими на чужих, непонятных ему языках и нередко злоупотреблявшими его красотой и робостью. Военная служба в Киликии, которую многие считали доходным и почетным занятием, для Константина Сириатоса очень скоро стала адом, и он решил искать справедливости у командира, просить его о заступничестве. Как-то вечером Нимий Никет привел юношу в свою палатку, долго расспрашивал его, требуя, чтобы тот ничего не скрывал и со всеми подробностями рассказал, что с ним делали солдаты, испытывал ли он при этом удовольствие, считал ли такие отношения случайными или сам, по своей природе, готов вступать в подобные связи как только представляется возможность.

Константин ничего не мог объяснить толком. Он рассказал, что солдаты принуждали его к сожительству силой, но признал, что в конечном счете этот опыт показался ему не таким уж неприятным. И все же естественная страсть, по словам солдата, рисовала в его воображении нежные и мягкие формы женского тела, хотя сравнивать он не мог, поскольку девушки у него никогда еще не было.

— И ты ни разу не видел голой девчонки?

— Ни разу, — признался Константин.

— Тогда с чего ты взял, что девчонка лучше мужчины? Константин не знал, что ответить. Потом с трудом стал подбирать слова, которые могли бы дать Нимию Никету представление о его смутных желаниях и чувствах:

— Когда я вижу девчонку, мне приходит на ум разное, -сказал Константин, — хочется идти за ней, трогать ее, ну, в общем, разное.

— Что же именно? — настаивал командир.

— Хочется потрогать ее под юбкой.

— И только?

Парень помолчал, собираясь с мыслями, потом добавил:

— И делать с ней то, что солдаты делали со мной. Командир удивленно посмотрел на него.