|
И ты мне первой — «дочка». Помнишь, я К тебе взбиралась на колени с лаской? О, как ты сам тогда меня ласкал! Потом Ифигения обращает пронзительные слова прощания к матери, Клитемнестре. …Выслушай, родная. Все. что в сердце я скопила. На Атрида гнев напрасный Ты оставишь. Отбиваться где уж нам с тобой, былинкам! …На меня теперь Эллада, вся великая Эллада Жадно смотрит; в этой жертве без защитной и бессильной Все для них: попутный ветер и разрушенная Троя: За глумленье над Еленой, за нечестие Париса. В ней и кара для фригийцев, и урок для их потомства. Чтоб не смел надменный варвар красть замужнюю гречанку. Генри вернулся к началу книги и мягким, мелодичным голосом прочел всю пьесу целиком. А Софья смотрела на лица слушателей—жителей Авлиды. Женщины утирали слезы, мужчины ушли в рассказ самозабвенно, унесенные в далекие и так мало переменившиеся времена вот этой самой деревни, где их предки в трудах жили веками. «Все они добрые христиане, — размышляла она, переводя взгляд с одного лица на другое, — но им и в голову не придет, что не было у богини Артемиды такой власти — удержать ветер. И что Ифигению принесли в жертву не когда-то в допотопные времена, а приносят и сейчас, на этом песчаном берегу, по которому они каждый день ходят, и ее кровь льется и льется в миску с очистными водами…» От волнения с трудом подбирая слова, хозяева и соседи благодарили доктора Шлимана. Заплаканная Мариго поцеловала его в щеку, преображенный флегматик Спирос положил ему руку на плечо и сильно сжал его. Софья и Генри ушли в свою комнату. Обняв за шею, она горячо расцеловала его. — Ты нас всех заворожил. Ты словно сам был участником этой трагической истории и заставил нас поверить в нее. Генри иронически склонил голову на плечо. — Нет, я серьезно говорю. Я всегда уважала твою убежденность, но все же не могла до конца разделить ее. А теперь я верю: Троя была, война была, и сожженный ахейцами город ждет, когда мы его освободим. 3 В «Англетере» ее ждала записка от матери: «Дорогая Софья, когда вернетесь, приезжай в Колон. Надеюсь, занятия Генри оставляют тебе немного свободного времени». Софья достаточно хорошо знала мать, чтобы прочесть между строк: приезжай одна. Судя но всему, дело было важное. В Пирей их корабль пришел в девять утра, сейчас было одиннадцать. Перед Генри лежала куча неотложной корреспонденции. — От Фрэнка Калверта ничего нет, — проворчал он. — Сегодня же напишу британскому и американскому послам в Константинополь. Они пользуются большим влиянием на султана. — Раз ты будешь занят письмами, ты не возражаешь, если я съезжу в Колон? Мама просит встретиться. — Тогда я попрошу принести мне обед сюда, чтобы не отвлекаться. Пришли записку, нужно ли мне приехать к окину и забрать тебя. А вообще возвращайся до темноты. Мадам Виктория обняла дочь невнимательно и даже прохладно. — Что-нибудь плохо, мама? — Все плохо. — Давай пройдем на кухню и выпьем чашку кофе. Они сели друг против друга за простой стол, на котором обычно разделывали овощи и держали кастрюли, снятые с горячей плиты. Был тот редкий день, когда в доме царила полнейшая тишина: все разошлись. Словно из протекающего крана, в окна сочился желтенький свет. На плите кипела луковица, в другом горшке варилась окра. Широкое строгое лицо мадам Виктории не улыбалось, неприступно сомкнулись полные губы, гладко расчесанные на прямой пробор иссиня-черные волосы облегали голову, как тесная ермолка. |
