|
За точность этого договорного пункта мадам Виктория ручалась головой. Не так решительно, но с той же уверенностью отец объявил, что Генри обещал ему сорок тысяч франков на переоборудование лавки и закупки импортных товаров. Мариго призналась, что ей были обещаны двадцать тысяч франков в приданое. — Впервые слышу об этом! — простонала Софья. — Почему вы мне раньше не сказали? — Берегли твои чувства, — ответил отец. — Завтрашнюю невесту грех обижать денежными разговорами. Она надолго замолчала. Внутри нее все сжалось. Громко тикали часы. Когда она подняла на всех свои карие глаза, они пылали гневным огнем. — Мама, Генри сам обещал тебе это ожерелье? — Не мне. — Тогда кому же? — Дяде Вимпосу. Она зажмурилась, как от боли. — Папа, а эти деньги на лавку, кому он их обещал? — Тоже дяде Вимпосу. — Мариго, когда мы ездили в Авлиду, ты ни слова не сказала о приданом. Когда он тебе его обещал? — Он обещал это епископу Вимпосу. Софья повернулась к Сииросу. Тот поджал губы и отвернулся. — Дядя Вимпос не станет лгать. Он священник. Мама, мне сейчас так же плохо, как тебе. Мне много хуже, чем в самые плохие дни в Париже. — И, помолчав, добавила: — Остается одно: напомнить моему мужу его обещания и потребовать, чтобы он держал свое слово. Папа, я напишу, чтобы он зашел за тобой в лавку к вечеру и приехал сюда, что это очень важно. Генри выглядел встревоженным, когда вечером вошел в светлую гостиную. — У тебя все в порядке, дорогая? Какая-то очень страшная записка. Как ты себя чувствуешь? — Плохо, — ответила она, отстраняясь, — хуже некуда. — Да в чем дело? Утром у тебя все было прекрасно. — Родные рассказали, что перед свадьбой ты надавал кучу обещаний и даже не подумал их выполнить. Генри побледнел и как-то съежился, отчего показался ей точно таким, каким она увидела его впервые в саду, в канун дня святого Мелетия. — Какие обещания я не выполнил? Не помню никаких обещаний. — Наш кузен, епископ Вимпос, — подала голос мадам Виктория, — говорил, что вы подарите нам или вашей жене бриллиантовое колье. Софья видела, как он не может определить свое отношение к услышанному, и он выплеснул все чувства разом, когда резким, как удар хлыста, голосом вспорол тишину: — Глубокочтимая теща, епископ — человек замечательной души и честности. Я убежден, что вы его неверно поняли, тем более что я в каждом письме настоятельно просил его никому не говорить, что я богат. Мой глубокоуважаемый тесть, — повернулся он к Георгиосу Энгастроменосу, — если это правда, что епископ сделал вам от моего имени подобное обещание, и даже если это неправда, в любом случае вы совершили грех, продав вашу прекрасную дочь за бриллианты. Крушение ваших расчетов послужит вам справедливым наказанием. Мы христиане, нам негоже продавать своих дочерей. — Бриллианты — это ваше с Софьей дело, — нетерпеливо перебил его Александрос—А как быть с деньгами на мануфактуру? — Я ничего не обещал. — И приданое для Мариго не обещали? — взорвалась пунцовая от негодования мадам Виктория. — Я тебе это обещал? — спросил он девушку. — Дядя Вимпос сказал, что да. «Какой кошмар, — страдала Софья, — какая ужасная сцена». И тут появляется новое действующее лицо: тетушка Лам-бриду. У нее был своего рода нюх на скандалы: так комар издалека чует кровь. С ее приходом семейство получило свежую ударную силу. Оказывается, Генри Шлиман обманул всех кругом. |
