|
Позволь мне: с ними нужно говорить на просторечии. Напряжение сразу прошло, как только Софья заговорила на обиходном языке. Восемь человек вызвались с рассветом прийти на Гиссарлык. — Мне нужно больше, — настаивал Генри. — Сколько? — спросил старейшина. — Ну, пятьдесят, семьдесят пять… как пойдет работа. — Пусть начнут эти восемь, — решил старейшина. — Половину жалованья за первый день отдайте мне сейчас. Потом будете рассчитываться после работы. Генри вынул бумажник, отсчитал пиастры и вручил их распорядителю. — Если они вернутся завтра довольные, то в среду у вас будет больше рабочих. Софья поблагодарила его критским жестом, и вокруг расцвели улыбки, им пожимали руки… Только какой-то великан держался в сторонке. У него были густые свисающие усы и устрашающе свирепое выражение лица. «Даст бог, он не входит в число тех восьмерых», — содрогнувшись, подумала Софья. На обратном пути Генри перегнулся в седле и взял ее за руку: — Спасибо за помощь, малышка. Может, ты научишь меня просторечию? Похоже, без него не обойтись. А я за это выучу тебя турецкому языку. 3 Она проснулась в кромешной темноте: Генри тряс ее за плечо. — Что такое? Что случилось? — Ничего. Я оседлал лошадей. Едем купаться. — Среди ночи?! — Уже четыре часа утра. Как раз в воде нас застанет солнце. Тебе полезно купаться. — Спать полезнее. — Ты, видимо, забыла, моя юная подруга, что говорят твои соотечественники: в море купаться—здоровья набраться. — Спасибо, я и так от тебя многого набралась. Иди купайся и оставь меня в покое. — Ну, попробуй хотя бы один раз. Раскачиваясь в седле, как маятник, она клевала носом всю дорогу до устья Скамандра. Генри разделся, шумно забежал в воду и вскоре растворился в занимавшемся рассвете. Оставшись в состряпанном наспех купальном костюме, Софья дрожащей ногой попробовала воду. Отступать было поздно, надо хоть окунуться. Она по колено зашла в воду, присела и обмыла грудь и плечи. Исполнив эту малоприятную обязанность, она стремительно выскочила на берег, закуталась в большое, как одеяло, полотенце, потом переоделась в теплую одежду и накрылась шалью. Генри пробыл в море полчаса. Рассекая воду сильными толчками, он заплывал так далеко, что Софья не различала его головы за рябью. Вот он вышел на берег, крепко растерся грубым полотенцем, и Софья воочию увидела, что такое пышущее здоровьем тело. — Понятно, почему ты такой закаленный, — сказала она, — у тебя сейчас кровь, наверное, холоднее самого холода. Труся на своих осликах, все восьмеро рабочих явились в половине шестого. Они добирались два часа. Поскольку предки их были выходцами с близких отсюда Самофракии, Лемноса и Лесбоса, то и одевались они, как прирожденные островные греки: широкие, мешковатые шаровары, сужающиеся книзу и плотно облегающие икры, белые носки, белая рубаха, короткая свободная куртка, широкий кушак, на голове ермолка. Только обувь с загнутыми кверху носками они позаимствовали у Турции. К великому огорчению Софьи, среди них был и тот великан со свирепыми усами. Она решила держаться от него как можно дальше. Когда в прошлом году Генри несколько дней копал в северо-восточном углу плато, он обнаружил шестифутовой толщины каменную стену. Объезжая холм вчера утром, он признался Софье, что место было выбрано неверно. Теперь он собирался копать ближе к северо-западному краю, на крутизне, где за тысячелетие образовался самый толстый наносный слой. — Генри, здесь сколько угодно легких склонов! — Зато на этой стороне вершина холма. |
