– Слушай, Вань, а ты решил, что меня можно бросить, как надоевшую игрушку? – Тонкие пальцы Маши больно впились в запястье Деревского. – Я похожа на такую женщину?

– Нет, ты не то говоришь.

– Мы так не договаривались, профессор! – Глаза Маши были настолько близко, что сливались в одно большое темное пятно.

– Маша, прекрати, это уже ни на что не похоже! – Иван с силой разжал ее пальцы. Отойдя к окну, он оперся о подоконник, потер запястье. – Давай расстанемся по-хорошему. Мы ведь интеллигентные люди.

– Нет!

– Чего ты хочешь?

– Я? Три тысячи долларов, – не задумываясь, потребовала Маша.

– Что?!

– Три тысячи зеленых до конца этой недели должны быть в моем кошельке. – Маша села, подтянув одеяло повыше. – Что тебя так удивило? Понимаю. Ты ожидал, что я назову более солидную сумму?

Теперь уже не стоит показывать свои прелести. Они больше не имеют влияния на этого поседевшего ловеласа. Нет, она не огорчена тем, что больше не ляжет с ним в постель. Больше всего ее гложет уязвленное самолюбие! Он так легко ставит точку в их отношениях? Кажется, она продешевила, назвав такую мизерную сумму. Она отлично играла роль восторженной слушательницы, страстной любовницы. Как он надоел ей со своими извечными разговорами о проблемах отдела, института, но она слушала, потому что Деревской имеет влияние на членов научного совета. Он – авторитет в научном мире. Она наивно полагала, что заполучила его ровно настолько, насколько он ей будет нужен. Какое разочарование! Она подарила ему столько удовольствия. Неблагодарный!

– Маша, я сделаю вид, что ничего не слышал.

– Хорошо. – Она улыбнулась, заправляя за ухо кудрявую прядь. – Тогда я запишусь на прием к твоей Елене Георгиевне. Я разыграю такую депрессию, в которую меня ввел один безответственный мужчина, что она не будет знать, куда деваться! Я объясню ей, что именно такие незадачливые трусы-любовники доводят бедных, доверчивых девушек до самоубийства.

– Ты не сделаешь этого… – прошептал Деревской. В груди неприятно закололо. Сердце, сбившись с ритма, застучало прерывисто – то быстро, то замедляясь. Говорить стало трудно. – Ты не сделаешь, Маша, ты не…

– Сделаю, потому что ты меня обидел. – Маша надула губки. – Котик, у тебя порыв честности и гуманизма? Ты вдруг вспомнил о существовании жены, детей? Понимаю. Зов крови, да? Может быть, тебе нужно просто пару дней побыть дома? Так зачем такой шторм, такой пафос? Я ведь ни о чем тебя не спрашиваю, ни на чем не настаиваю. Просто люби меня, будь рядом, когда можешь.

– Не настаиваешь, пока чувствуешь, что поводок в твоих руках.

– У нас не отношения хозяин – раб. Мы с тобой демократы в вопросах любви.

Маша посчитала, что одеяло может снова немного съехать вниз, открывая ее достоинства. Пусть опомнится, несчастный! Ведь она столько усилий потратила на сексуальное просвещение этого увальня. И пожалуй, могла бы гордиться своим учеником, если бы он не собрался вот так резко прервать отношения. А ей сейчас очень даже необходимо, чтобы голос профессора Деревского звучал в ее пользу. Накрутит его женушка, перекукует, и пиши пропало. Не будет ей жизни в отделе, диссертацию зарубят, карьере конец.

Это Деревской сейчас такой добрый, а пройдет пара дней – запоет иначе. Маша зло сощурилась, глядя на растерявшегося Ивана. Она подумала о том, что ему очень не хватает очков на переносице. Таких круглых, в жуткой черной оправе. Тогда он выглядел бы еще более жалким и потерянным. Думай, профессор, как выкрутиться из ситуации. За удовольствие нужно платить. Это сказала не она, но явно человек не глупый.

– Маша, то, что ты говоришь, отвратительно.