Толстый рассеченный ствол в самом низу превращался в прочную паутину лиан, на которых дозревал красный виноград. К ним на этаж он добрался только в этом году. Бабушка называла это экзотикой. Срывала недоспелые ягоды и, кривясь от их терпко-кислого вкуса, начинала рассказ о винном погребе своего деда. Сотни бутылок отличного вина – результат тяжелого труда на бесконечных просторах собственного виноградника. Каждый раз рассказ обрастал все новыми подробностями. Николай с удовольствием слушал, пытаясь примерить на себя родство с настоящими виноделами, тружениками. А где его корни?

Он до сих пор периодически задает себе этот вопрос. Найти бы ответ и успокоиться. Неизвестность бередит душу, лишает покоя. Николай никому не рассказывал о том, что, лежа на больничной койке, он развлекал себя фантазиями о настоящих родителях. После двух-трех попыток представить себе их лица, манеру говорить испытывал муки совести. Почти двадцать пять лет он носит фамилию Деревских, а значит, ему больше не нужно фантазировать. Кто для него более настоящие, чем те, кто его вырастили и заботились о нем все эти годы? У него есть семья. Есть корни. Пора перестать мучить себя.

В больнице доктора не разрешали ему читать, телевизор ограничивали. Оставалось только слушать радио, но соседи по палате часто выключали и его. Николай маялся, мечтая поскорее оказаться дома. Он скучал по родителям, братьям. И был уверен, что все его недомогания исчезнут, как только он переступит порог квартиры, кроме сломанной ноги, разумеется. Дома все его фантазии развеются. Младшие братья примутся тараторить о том, что произошло дома в его отсутствие. Мама – хлопотать, отец – интересоваться его самочувствием… Но вернувшись домой в привычную обстановку, Николай не почувствовал облегчения. Родные стены не сняли напряженности. Николаю казалось, что он больше никогда не сможет стать прежним. Что-то сломалось в нем, кроме ребер, ключицы, что-то гораздо более важное.

Николай стал меньше курить. Мама хвалила его за это:

– Вот и молодец, Коленька, бросай эту гадость. Это я тебе не как врач говорю.

Его не нужно уговаривать. Желание закурить возникало по привычке. Выбравшись на балкон, он делал одну-две затяжки и нещадно тушил сигарету в пепельнице. Головокружение, дурнота не давали ему получить наслаждение от привычного ритуала. Николай, что называется, переводил сигареты.

– Все это временно, временно… – Удовольствие от курения – мелочи, главное – вопрос возвращения на работу.

Самыми долгими, безутешными, непереносимыми стали ночи. Николай страдал от бессонницы. Баба Лена часто рассказывает, как она лежит без сна часами, до рассвета, а потом забывается не дающим отдыха сном. Раньше он удивлялся. Разве может быть такое? Стоило ему положить голову на подушку, как веки слипались и он проваливался в глубокий сон. Чаще ему что-то снилось, он выбирался из черной бездны под звуки будильника или ласковое воркование матери. Теперь понимал бабу Лену.

Нормальный сон стал роскошью. Сначала мешала боль, от которой спасали уколы, таблетки. Когда боль перестала быть острой, организм начал мстить ему бессонницей. Он, должно быть, решил, что Николаю полезно по ночам бодрствовать в раздумьях, как жить дальше. А когда приходило долгожданное забвение, ему снилась Анна. Эта мука была посильнее той, которую он испытывал в первые дни после травм. И никакие уколы, процедуры не могли притупить ее. Казалось, сердцу в груди мало места. Оно стремится туда, где она… Тяжелый сон дарил ему одно свидание за другим. Вот Анна танцует в свете сотен ярких прожекторов. Ему трудно наблюдать за ней. От яркого света из глаз текут слезы, а потом кто-то наклоняется к его уху и шепчет:

– Анна – наша изюминка… – Голос знакомый, но обернуться Николай не может. Кто-то держит его за плечи, голову, заставляя смотреть туда, где в сексуальном, полном страсти танце порхает Анна.