Фред III улыбнулся ей, притянул к себе и усадил на колено.

— Вот это по-моему, девочка. Хороший партнер — это все. Это еще Джинджер говорила.

Наступила тишина; ее нарушил громкий храп Малыша. Фред с неприязнью посмотрел на него.

— Малыш, — негромко, но таким тоном, от которого, казалось, сейчас начнут лопаться стекла, произнесла Мэри Роуз, — Малыш, не мог бы ты нам всем принести еще чего-нибудь выпить?

Малыш проснулся и, волоча ноги, потащился на кухню; у Бетси вид был откровенно страдающий.

— По-моему, он и так уже выпил достаточно, — заметила она.

— Ничего подобного, — возразил Фред, привыкший всегда и во всем ей противоречить. — Он много пьет, но знает, когда надо остановиться.

Фред бросил мимолетный взгляд на Вирджинию; в комнате повисла напряженная тишина.

— Пожалуй, — с трудом выговорила Вирджиния, чувствуя, как в глазах у нее начинает жечь от подступающих слез, — пожалуй, с вашего разрешения, я пойду и лягу сегодня пораньше. Я страшно устала. Макс поднял меня сегодня в половине шестого утра и заставил петь ему колыбельную.

— Да, дорогая, конечно, — поспешила ответить Бетси, — у тебя и вправду очень усталый вид. Фредди, голубчик, поди сюда, покажи мне, чем это ты там занят?

— У меня ничего не получается. — Фредди подошел к ней с доской, на которой пять фишек стояли слишком уж далеко друг от друга.

— Кто же так играет, — хмыкнул Фред. — Вот Шарлотта может это сделать в один миг, ведь правда, детка? Покажи-ка Фредди, как ты это делаешь.

Шарлотта забрала у Фредди доску и, самодовольно улыбаясь ему, расставила фишки в исходную позицию.

— Ну, это нетрудно. Смотри.

Ровно через минуту на доске осталась одна-единственная фишка — точно в центре. Фред III торжествующе улыбался:

— Каково, а? Она мне это только сегодня утром показала. Шарлотта, девочка, а со мной своим секретом не поделишься?

— Только если ты пообещаешь, что утром сыграешь со мной в гольф.

— Обязательно сыграю. Обещаю.

Мэри Роуз выглядела так, словно ей вот-вот станет плохо.

«Иногда мне кажется, — подумала Вирджиния, выходя из комнаты, — что я ее понимаю и даже могу ей посочувствовать».

Александр тоже вел себя не лучшим образом. Ему было откровенно и мучительно скучно. Ему не нравилось ходить под парусами; не нравились ему и друзья Малыша и Мэри Роуз — богатые, замкнувшиеся в собственном, очень узком кругу, всячески подчеркивающие свою принадлежность к клану «старых денег», давно уже сложившихся крупных семейных состояний; жены здесь были воспитаны в таком же ревностном отношении к своему семейному долгу, своей общественной роли и выполняли то и другое с такой же мучительной серьезностью, как и Мэри Роуз; мужья являли собой неприятный и неудобный в общении сплав самых необузданных амбиций и того мужского товарищества, что царит обычно в предбанниках и спортивных раздевалках; всю свою жизнь, изо дня в день, они проводили в обществе друг друга, в очень тесно спаянном, духовно замкнутом кругу и, прощаясь вечерами, договаривались о том, чтобы пойти назавтра на яхте, сыграть в теннис или просто выпить, с такой дотошностью и обязательностью, как будто сама мысль о возможности провести день в одиночестве повергала их в ужас. Александр по большей части слонялся один, купался или тоже один, или же прихватывая с собой Георгину, которая явно была его любимицей, и отказываясь брать с собой других детей; обычно он говорил, что это слишком большая ответственность и что, с его точки зрения, на пляже или на яхте на каждого ребенка должно быть по одному взрослому.