— Вспомнилось, — она села прямо на мокрый валун, опустив босые ноги в воду. — Есть такое стихотворение у Лермонтова. Называется «Летучий корабль». О Наполеоне.

Ее кроссовки лежали у самой линии прибоя. Я нагнулся за ними.

— Пойдем. Уже скоро отбой…

— Иди, — Янка зябко ссутулилось, и мне вдруг захотелось обнять ее, согреть. — Я догоню…

Возвращаться без нее я не собирался. Мы все чувствовали себя не лучшим образом, но Яна — лучшая Ленкина подруга. Вслух никто об этом не говорил, но имелись серьезные основания считать, что их отношения были гораздо ближе простой дружбы, и мне вовсе не хотелось, чтобы Янка выкинула какую-нибудь глупость.

Я сел, машинально набрал в кулак мелкой гальки. Гладкие камни оказались неожиданно теплыми по сравнению с вечерней прохладой.

— Петровича жалко, — сказала Янка, не оборачиваясь. — И Еву, наверное, отстранят…

Ева — наш младший тренер. Именно она этим утром вела Ленку с земли.

— Петрович сейчас в куполе, у Гарковена, — сказал я. — Может быть, ему и удастся отстоять Еву. Ведь нарушения техники безопасности не было.

— Юра… Как ты думаешь, нас снимут с соревнований?

Я ее понимал. Ленка значила для Яны слишком много, и сейчас она спасалась единственным доступным способом — пыталась заглушить большую боль меньшей.

— Не знаю… Смотря что скажет комиссия. Там еще какой-то хмырь из Федерации приперся — Гарковен так и стелется, видать, крупная шишка…

Снять нас могли запросто — просто от греха подальше. В Федерации к российским командам отношение особое — почему-то там сложилось мнение, что все сделанное в стране берез и медведей непременно должно рассыпаться на лету. Это при том, что в последних трех авариях фигурировали две «Сесны» канадская и шведская — и один штатовский «Бёрд». Кстати, с зачета сняли только шведов — за грубое нарушение предполетного осмотра.

По мне, так летал я и на том, и на другом. «Сесна», ничего не скажу, классная машина, верткая, и все равно — надежнее «Ската», наверное, только «Кондоры», но это вообще не аппарат для хай-класса — комп на двух турбинах, его просто не заставишь сделать что-нибудь мало-мальски рискованное, автоматика не позволит.

Из лагеря донеслась мелодия отбоя — нечто среднее между «Хэппи бёздэй ту ю» и «Широка страна моя родная».

— Пойдем уже, — я решительно поднялся, подобрал Янкины кроссовки. — А то влетит за нарушение режима.

У нее заметно дрожали руки, когда она завязывала шнурки. Плохой знак медкомиссия запросто забракует. Особенно теперь.

— Они нашли что-нибудь? — спросила Янка, когда мы поднимались на откос.

— Пока ничего не известно, — я накинул ей на плечи свою куртку. — К ангару никого на пушечный выстрел не подпускают. Наверное, гремлинов ловят.

— Кого?

— Гремлинов. Это такой фольклорный элемент, универсальная отмазка. Идем быстрее, а то нарвемся на обход…

* * *

Комиссия разобралась на удивление быстро — видимо, их хорошенько пришпорили из Федерации, которой каждый час простоя в соревнованиях вылетал в копеечку. Заключение мы узнали уже на следующее утро, в «консерватории», когда там объявился осунувшийся после бессонной ночи Петрович. Ева к завтраку так и не вышла, зато нежданно-негаданно нас почтил вниманием президент клуба собственной персоной — до этого такое случалось только однажды, когда мы взяли третье место на кубке Федерации в Пекине.