— Господи… — только и смог выговорить я.

— Вообще-то, эти замки ставят не от хорошей жизни, — усмехнулся Кавински. — Федерация предъявляет жесткие правила к характеристикам машин, так что всегда находятся желающие что-нибудь перенастроить под себя, любимого. А поскольку нынче все управление так или иначе проходит через «мозги», то доступ к ним стараются по максимуму осложнить.

Он запустил руку в недра блока, не переставая болтать.

— Только голь хитра на выдумки. Вообще-то, сам по себе этот замок вскрыть невозможно… но устройство блока таково, что влезть туда можно и не трогая замка. Если, конечно, знать куда лезть. Небольшой конструкторский просчет… не хмурься, российская техника тут не причем. В «Бёрде», например, блок вообще запросто открывается обычным магнитом… Ага! А вот и хвост.

Он вытащил руку из блока.

— Что это? — проговорил я.

На ладони Кавински тускло поблескивал кругляш размером с пуговицу.

— Хвост крапчатого гремлина, — усмехнулся тот. — Смотри, когда еще увидишь. Правда, внешне он здорово напоминает генератор высокочастотных импульсов.

Он задумчиво повертел пуговицу.

— И поставлен с умом — прямо под крышку, куда никто, как правило, не заглядывает.

— Боже мой… — мне вспомнилось бешенное метание «Ската» и липкий страх вдоль позвоночника. — Вы хотите сказать…

Вместо ответа он вдруг выхватил у меня фонарик и погасил.

— Еще одно преимущество сонара — он позволяет лучше улавливать звуки, — прошептал пан Тадеуш мне в самое ухо. — Быстро, прикрой дверь, а потом возвращайся и не дыши. Когда я скажу, постарайся сцапать его сразу.

— Кого?

— Того кто сюда идет.

Он замолчал, и теперь уже и я слышал крадущиеся шаги во внутреннем коридоре. Скрипнула дверь бокса, по полу скользнул луч фонарика. Спрятавшись за стойкой шасси, я не мог видеть вошедшего, но судя по шагам он был совсем легенький, что давало приличное преимущество в схватке, если только этот товарищ не вооружен.

Шаги замерли совсем рядом, луч фонарика вскользь мазнул меня по лицу осталось ощущение, будто от пощечины. Потом лучик исчез — неизвестный сунул голову в машину.

— Давай, — шепнул Кавински, и я метнулся вперед, обеими руками стиснув отчаянно забившееся худенькое тело. Послышался какой-то сдавленный писк наверное, я сдавил неизвестного слишком сильно.

Вспыхнул свет.

— А вот и гремлин крапчатый, собственной персоной, — сказал Кавински, убирая руку от рубильника. — Как есть — коварный и скверно пахнущий.

Запах гремлина вовсе не показался мне скверным — и от того все вдруг стало до безобразия пустым и обидным.

— Янка, зачем? — прошептал я, разжимая руки.

Она отступила на шаг. По левой щеке скользнула капелька крови — как слеза. Наверное, оцарапалась обо что-то внутри машины, когда я рванул ее.

— Что толку в том, что Моцарт будет жить? — проговорила Янка, утирая кровь рукавом. — Есть такие стихи у Пушкина. Про Моцарта и Сальери.

* * *

— Я не хотела, чтобы с Леной было… так, — проговорила Яна. За все время она ни разу не подняла взгляда. — Но ее «Скат» готовили всю ночь, и у меня почти не было времени. Поэтому просто полоснула автогеном по шлангу он ведь на виду, сразу за обтекателем. Я не хотела… чтобы кто-то пострадал. Шланг должно было разорвать еще на старте…

В кабинет Гарковена набилась куча народу.