Под занавес сошел с ума альтиметр, и когда я, взмокший и чудом не поседевший, ухитрился-таки довольно жестко шлепнуться на полосу, едва не погнув стойки шасси, мысленно моя душа уже пребывала рядом с Ленкой.

— Ты что? — подбежавший первым Петрович откинул фонарь, до пояса перевалился в кабину. Он был бледен, как полотно. — Перенервничал?

Дрожащими руками я стянул шлем.

— Не знаю… Фигня какая-то… Не могу справиться с машиной…

— Юрка! Живой? — встрепанная Янка показалась с другой стороны.

— Вроде бы… — пробормотал я. — Я совсем седой, а?

— Вылезай, — Петрович выдернул меня из кресла. — Гена, отгони машину с полосы.

— Но…

— Все, хватит. Я снимаю команду с зачета.

— Нет! — дружно вырвалось у нас с Янкой.

— Да, — сказал Петрович сухо. — На этот раз я согласен с Гарковеном. Мы не имеем права больше рисковать. Не хватало нам еще одного трупа в этом сезоне!

Разбитый и опустошенный, я вывалился из кабины и зашагал к палаткам, забыв отметиться в полетном журнале.

* * *

Море без всплеска глотало мелкую гальку. Я в который раз зачерпнул полную ладонь гладко облизанных водой камешков, один за другим отправил в волны.

Солнце падало за горизонт, где-то в лагере орал магнитофон — чехи обскакали-таки нас в таблице, и теперь шумно отмечали событие. На душе было погано.

Я услышал приближающиеся шаги, и увидел бредущий ко мне вдоль берега силуэт.

— Юра… — Ева подошла, опустилась рядом на корточки.

— Со мной все в порядке, — сказал я.

Некоторое время мы молча смотрели, как тонет солнце.

— Ты просто перенервничал, Юра, — сказала наконец она. — Такое бывает, я знаю.

— Странно, — меня захлестнула волна аппатии. — По-моему, я никогда еще не чувствовал такого подъема, как этим утром.

— Это был стресс. Ответственность, перевозбуждение — вот тебя и шарахнуло. Бывает.

— Вот и Славка сказал — бывает. И Петрович. И все наши… Только вот альтиметр на полосе показывал десятиметровую отметку.

— Гена перебрал машину. Все системы в порядке.

— Значит, у меня завелись галлюцинации. Это такие вредные зверьки, вроде гремлинов, только в голове.

— Гремлинов?

— Да. Знаешь, такие злобные маленькие твари, паразитируют в механизмах. На них американские летчики во вторую мировую списывали все неполадки.

Она задумалась.

— Очень удобно. А зачем гремлины портят машины?

— А черт их знает. Может, у луддитов заразились. Или питаются металлом.

— И сначала они перегрызли шланг у Ленки, а потом свели с ума твой альтиметр.

Мне вдруг сало стыдно. Я почти ненавидел себя.

— Брось, Ева. Просто я перенервничал, у меня навязчивые галлюцинации и жуткий треммор. Во! — я протянул руку. Пальцы не дрожали.

Я поднялся, и шагнул к откосу.

— Не знаю, — задумчиво проговорила Ева мне вслед. — Я уверена только в одном: шланг у Лены был совсем новый.

Когда я подходил к лагерю, уже почти стемнело. Отбой давно прозвучал, но меня режим больше не касался — послезавтра мы уезжаем. Даже Наумов не возражал, когда Петрович заявил о снятии команды с соревнований. Я подумал, что из Федерации мы, наверное, все же не вылетим, но на ближайшие два сезона точно засядем в хвосте таблицы.

От куполов долетело жужжание мотора, по полю скользнул рассеянный свет фар, и через несколько секунд я увидел вдалеке джип Гарковена, разворачивающийся к морю.