— Пан Тадеуш…

— Э, да ты сдурел, братец? — он весело посмотрел на меня, и я вдруг смятенно подумал: как же он будет расписываться вслепую? — Тоже мне, нашел пример для подражания… И зачем портить летную книжку?

— Понимаете… — слова упорно не подбирались. — Это на самом деле очень важно для меня.

Несколько секунд Кавински молчал.

— Что ты ищешь в небе, парень? — спросил он наконец.

Вопрос застал меня врасплох.

— Ну… Вообще-то, я собираюсь в военно-воздушное… Говорят, с международным разрядом берут вне конкурса…

— Любишь летать?

— Да.

Он усмехнулся, взял мою летную книжку и что-то размашисто написал по-польски на последней странице.

— Держи, пилот. Счастливо…

И зашагал к куполам. Я вертел книжку в руках, не зная, что и думать. Янка уже успела отойти шагов на десять.

Кавински вдруг обернулся.

— Эй, парень!

— Да, пан Тадеуш?

— Помни — это опасный спорт.

— Я помню.

— Будь поосторожнее. И сам проверяй машину перед каждым вылетом. Не хотелось бы, чтобы «Форсаж» потерял еще одного пилота.

— Пан Тадеуш… Можно еще вопрос?

— Давай.

— Все-таки… как вы летаете?

Он нахмурился, а потом вдруг расхохотался.

— Как, как! По приборам.

— Что он тебе сказал? — спросила Янка, когда я ее нагнал.

— Так… — рассеянно проговорил я. — Доброе напутствие… Интересно, что он тут написал? Я в польском, как в китайской грамоте.

— Дай-ка… — Янка отобрала у меня летную книжку, и вдруг рассмеялась.

— Ты чего?

— Ну-ну! — она дернула меня за рукав. — Перевести?

— Еще бы!

— «Научившись летать, научись заодно и плавать. Кавински.»

* * *

— Особо не дергайся, — напутствовал меня Петрович. — И не суетись — у нас несколько баллов в запасе. Дави на технику. Схлопочешь пару штрафных ну и Бог бы с ними, главное, не увлекайся дешевыми эффектами. Все равно не поверят.

Мы шагали к полосе. Мой «Скат» уже выкатили на рулежку, и теперь вокруг слонялся Генка, придирчиво заглядывая в каждую дырку. Чуть поодаль я заметил тоненькую фигурку Янки.

И еще мне показалось, что на трибуне, рядом с Гарковеном мелькнуло лицо Кавински.

— После нас еще чехи и финны, — сказал Петрович, подавая мне шлем, когда я разместился в кабине. — Так что особо не трясись…

…Трястись я начал вскоре после отрыва. Вчера мы успели-таки сделать два тренировочных полета, к тому же я основательно попотел на тренажере. «Скат» вел себя великолепно, и я даже подумал, что не так страшен черт, как его малюют.

Чертовщина началась, едва я вывел машину на исходную. «Скат» вдруг затрясся, как паралитик, и я с трудом удержал его на курсе. Потом тряска вдруг прекратилась, но едва я начал первый элемент, моя птичка словно взбесилась. Петрович что-то орал мне с земли, я не слышал — все силы уходили на то, чтобы совладать с обезумевшей машиной. Если гремлины все-таки существуют, то один из них точно избрал местом жительства мой «Скат» — машина вела себя как вполне самостоятельное существо, к тому же с суицидальными наклонностями.