— Мне надо бежать из Москвы, — пожаловалась она Насте. — Вместе с Женечкой удерем. Это вообще была ошибка, когда я сюда приехала. В Москве люди не живут.

— Ну и правильно, — согласилась Настя. — Поедете на юг, отдохнете.

— Не-е, мы в Торжок удерем. Что ты, Настя! Это же моя родина. В бараке нас никто не отыщет. Занавесочки новые на окна повешу. Гераньку разведу. Нам хорошо будет с Женечкой. Как ты думаешь, чудовище туда доберется?

— До Торжка никто не доберется, — улыбнулась Настя. — Спи, Танюша. Сейчас снотворное подействует. Утро вечера мудренее.

— Какая ты хорошая, Настенька! Ты особенная, давно хотела сказать. Уговори Алешу, поедем с нами. Правда, поедем? В Москве людей не осталось, одни душегубы. Она и вас погубит. С утра бы и на вокзальчик. Сядем в поезд, целое купе займем — и ту-ту! Ищи ветра в поле…

Удивительное у нее было пробуждение. Во сне она таки улепетнула в Торжок, но не с Вдовкиным и не с Настенькой, а именно с чудовищем. Причем она не противилась, рада была, что Винсент с ней, потому что он пообещал вернуть ей левую руку, которую оторвал на платформе, и теперь прятал в серой холщовой сумке. Без этой руки она чувствовала себя как-то неуверенно. Но Винсент опять провел ее на мякине. Затащил в барак и заставил раздеться. Она пыталась артачиться, но Винсент достал из сумки ее оторванную руку и наотмашь хлестнул по лицу. Это было не больно, но обидно. На полу барака было сыро, да это был уже и не барак, а дерево на опушке леса. И гвоздочки, которые чудовище рассыпало на землю, было не гвоздочками, а обыкновенными канцелярскими кнопками, правда, с удлиненными остриями. Тане стало смешно. Как можно приконопатить большую голую девицу к дереву канцелярскими кнопками? Но оказалось, что у Винсента в запасе не только кнопки, но и колючая проволока, которой он прикрутил ее к стволу. Таня Плахова повисла высоко над землей и увидела в отдалении реку Тверцу, огибающую родной город, но больше ничего. Гудящая стая комариков клубилась перед ее глазами и застила свет. Винсент разложил у нее под ногами маленький костерик и сверху, на сухие полешки воткнул ее оторванную руку со скрюченными наманикюренными пальцами. «Отдай! — завопила Таня. — Отдай, ты же обещал!» Чудовище радостно приплясывало вокруг запаленного костерка. «Не надо было прятаться, не надо было», — приговаривало оно. Дым от костерка защекотал Танины ноздри, и она чихнула так, что треснули ребра.

— Не хватало еще простудиться, — сказал Вдовкин. Он сидел возле ее постели и смотрел на нее так, как смотрят на покойников.

— Я сплю? — спросила Таня. — Или уже проснулась?

— Трудно сказать, — ответил он. — Я сам про это думаю. Уж не наслал ли кто на нас страшный беспробудный сон. Или явь хуже сна?

Таня огляделась и все сразу вспомнила.

— Женя, я очень страшная?

— Как из петли вынули.

— А ты как тут очутился?

— Алеша приютил, как и тебя. Сейчас завтракать будем. Рука болит?

Таня вздрогнула, покосилась, пошевелила пальцами рука была на месте. И боль немного утихла, стала ровнее, терпимее. Но она чувствовала: вчера что-то такое с ней случилось, что намного важнее больной руки. Вдовкин объяснил, что в доме они одни, хозяева все разбежались. Спросил, не вызвать ли врача.

— Нет, милый, не надо, мне уже лучше.