Саша тоже не посчитал нужным поздороваться, как и Елочка.

— Я тебе так скажу, старина, а ты запомни, — пробубнил он в трубку. — Так вести себя, как ты, может только скотина. Всему, видимо, есть предел, кроме твоего маразма. Это не оскорбление, это научный вывод.

— Санек, надо бы поговорить. Ты чего делаешь вечером?

— Если надеешься, что я, как бедный Дмитрий, поддамся на какую-нибудь твою авантюру, то зря. Не надейся.

— У тебя какой оклад?

— Сорок тысяч. А что? Не побираемся пока.

— Выходит, живешь на Надькином иждивении?

Селиверстов не ответил, хотя обвинение было для него не новым. Он привык к упрекам в нищете, но на этот раз чего-то заколдобился.

— Эй, Саня, не обижайся! Я ведь не в осуждение. У меня мыслишка одна есть.

— Одна? Раньше было вроде две, пока не начал чужие доходы подсчитывать.

— До вечера, Саня.

— Какой ты все-таки прохвост, Вдовкин. Позвонишь, испортишь настроение ни с того ни с сего, и опять чистенький, да?

— Хорошо, что у вас детей нет, — сказал Вдовкин, — а то бы они с голоду опухли.

Селиверстов повесил трубку, а Вдовкин, довольный, отправился на кухню. Пиво он допил, а водку не тронул. На всякий случай решил позвонить еще в контору, предупредить, что болен, но услышал протяжный Танин стон…

Они сидели на кухне и пили чай с шоколадными конфетами. Таня причесалась, подкрасилась, вид у нее был отчаянный. Вымученно посмеиваясь, она рассказала, как чудовище собиралось распять ее на полу в офисе, но примчался светлый рыцарь и убил чудовище.

— Но это был не ты, — удрученно заметила Таня.

В ответ Вдовкин поведал схожую историю, которую вычитал в газете. Трое озверевших чеченцев заманили в свое логово невинную девушку четырнадцати лет и трое суток без роздыху над ней глумились. Характерно, что заманили они ее в логово, пообещав дармовую выпивку и десять долларов.

— Всякое бывает, времена смутные, — сказал он. — Даже моего друга Дему Токарева покалечили, а ведь он мухи не обидит. Не удивлюсь, если завтра кто-нибудь взорвет к чертям собачьим этот проклятый город.

— Женя, давай уедем. Это все не для нас. Во всяком случае, не для тебя.

Вдовкин чувствовал себя скверно. Таня была чужой, и он был для нее чужой. Он не испытывал к ней любви и не понимал, как можно лечь с ней в постель, тем более что из-под повязки ее пальчики на левой руке торчали врастопырку, как пять маленьких трупиков.

— Куда ехать? — спросил он. — Мир, правда, велик, а ехать некуда. Везде одно и то же.

— Допей свою водку.

Он выпил и съел конфетку. Закурил и ей дал сигарету. Дым окутал ее бледные щеки, и сквозь серое марево он вдруг различил в ее глазах знакомый, желанный, темный огонь.

— Знаю, о чем думаешь, — произнесла она хрипло. — Я тебе сейчас неприятна. Женечка, это от усталости. Сам говорил, мы устали и больны. Не торопись с выводами. Давай сбежим в Торжок? Там чистое небо и светлая река. Там отдышимся, вот увидишь. Я покаюсь перед покойной матушкой. Поедем, милый, тебе будет хорошо со мной. Нам нельзя расставаться.

Он уже понял, куда она клонит.

— Поревем, что ли, с горя, — предложил бесстыдно…

На Курский вокзал Серго подъехал за полчаса до назначенного срока. Все его люди прибыли раньше, их было двадцать шесть человек, но учитывая размеры вокзала и условия сделки, это было немного. Небольшими, по два-три человека, группками они расположились в разных местах внутри здания и на площади, часть осела в машинах. Руководил операцией майор Башлыков, и это больше всего беспокоило Серго.

Майор работал на фирму около года, Серго перекупил его из спецподразделения КГБ, положил жалованье, равное окладу министра, плюс особые льготы, но вполне доверять не мог.