Пока он был в Эксе, к нему за советом стекались за двадцать лье из окрестных мест, к великой злобе его эксских собратий против этого парижского пришельца, отнимающего у них хлеб изо рта в их же доме. Все это время сегирановский особняк, где заседал мсье Дагрене, был полон народа. Все рези, все подагры, все одышки, все золотухи города и округа прошли через руки этого ученого мужа, так что, когда мсье Дагрене уезжал, его карета едва могла сдвинуться с места, до того она была нагружена мешками с серебром и отягощена стопками золотых. Лепта мсье де Сегирана была не из наименьших, ибо ему дорого обошлось услышать из уст знаменитого мсье Дагрене, что лучший и вернейший способ добиться желаемого, это, в конце концов, поступать так же, как и раньше, и продолжать в том же духе, ибо у природы нет оснований до бесконечности отказывать ему в том, чего он от нее ждет при посредстве мадам де Сегиран, в телесном отношении вполне к тому, как и он сам, предрасположенной. Этот визит и этот вердикт мсье Дагрене премного рассмешили мсье д'Эскандо Маленького, когда тот о них узнал, но больше этому злому человеку радоваться уже не пришлось, ибо три месяца спустя после отъезда мсье Дагрене было, наконец, объявлено о беременности мадам де Сегиран, причем стало известно, что таковая протекает в условиях, позволяющих питать самые твердые надежды, к великой радости мсье де Сегирана, по-видимому, разделявшейся и его супругой, чья красота стала как-то спокойнее и мягче, словно ожидание этого счастливого события преисполняло ее самоудовлетворения, дотоле ей неведомого.

Новизна ее положения заставила мадам де Сегиран усвоить новое поведение, соответствующее столь неожиданным обстоятельствам. Она начала крайне заботиться о своем здоровье, окружив себя самым внимательным уходом и мелочными предосторожностями, которым иной раз даже улыбался добрый мсье де Сегиран. Он был настолько полон гордости, что уже не сомневался в возможности для него и впредь повторять, по желанию, в своей жене явление, вызванное его мужественным упорством и казавшееся ему теперь столь естественным, что он находил даже несколько преувеличенным внимание, которое та этому явлению уделяла. Мадам де Сегиран не прекословила и только удваивала осторожность, избегая каких бы то ни было толчков и неосмотрительных движений и входя во все мелочи своего питания. Мадам де Сегиран считала, что во всем этом она действует в согласии с божественной волей, которая, признав ее достойной родить, тем самым изъявляла, что, Бог принял ее сокрушение и внял раскаянию. Ее грех настолько умер в ней, что она могла, наконец, сознаться в нем и получить отпущение. Как она положила себе, она его истребила собственными силами. Разве не служили тому доказательством ее равнодушие ко всему плотскому и отсутствие в ней всякого вожделения, внушавшие ей чувство безопасности, подтверждаемой к тому же, для большей верности, и тем безучастием, с которым она отнеслась к известию о смерти мсье де Ла Пэжоди? Письмо мсье де Галларе окончательно ее успокоило. Разве не свидетельствовали последние слова мсье де Ла Пэжоди о его неисправимом нечестии, и то, что он разделил грех, который она с ним совершила и в котором он ей помог, ничем не повлияло на неминуемость его осуждения. Итак, для мадам де Сегиран настало, по-видимому, время вернуться к добрейшему мсье Лебрену и положить предел удивлению, вызванному в этом достойном человеке тем, что столь набожная особа, как она, может так долго воздерживаться от таинств. Но в удивлении мсье Лебрена не было ни малейшего любопытства, и он принимал его со спокойной душой. К тому же, оно приходило к концу. На пасху мадам де Сегиран решила приблизиться к алтарю.

К этому событию она подготовлялась молитвой и размышлениями, отказавшись, с тех пор, как она была беременна, от постов и истязаний, равно как от посещения бедных и ухода за больными.