Вся надежда оставалась на «консервы».

Оклемавшись, Бурбон даже несколько километров прошел сам, опираясь на палку. А потом Гриф снова тащил его на себе. Вначале всего. А потом — по частям.

Всего Бурбона Грифу уже было не поднять. Он разрезал его на части острой заточкой, увязал куски мяса в робу Бурбона и тащил на себе этот сверток еще с сотню километров.

Через несколько дней мясо стало подтухать. Пахло оно отвратительно землей, пенициллином и дерьмом.

Но Гриф, давясь, испытывая мучительные спазмы в желудке, когда и рад бы, чтоб стошнило, но нечем, заставлял себя рвать зубами куски помельче и заглатывать их, не пытаясь разжевать.

Он выжил.

Вышел на какой-то дикий, заброшенный в Юго-Западной тайге полустанок, убил старика-стрелочника, переоделся в его одежду, помылся, наелся человеческой пищи. Первый же грузовой поезд с деловой древесиной чуть притормозил — видимо, потому, что не увидал машинист нужного знака, а какой знак надо подать, Гриф, естественно, не знал. Он вскочил на платформу, укрылся от ветра и впервые с той минуты, как вонзил заточку в мягкое тело солдатика в вагонзаке, заплакал.

От счастья.

Потому что они все умерли, а он, Гриф, жил.

Он готов был есть даже вонючую падаль, лишь бы жить.

…За окном роскошного «виповского» семиэтажного дома в тихом переулке в центре Москвы завыла «сирена». Она-то и избавила от кошмара.

Лицо Грифа было мокрым от слез. Он проснулся окончательно, но сон еще жил в его мозгу. Он еще был тем Грифом, который в глухой тайге терзал черно-бордовый кусок предплечья товарища, урча от удовольствия.

Аркадий Борисович Моров с трудом встал, втянул нервными ноздрями воздух — в комнате пахло старостью и немощью. Чуть приторный, сладковатый запах тлена. Он еще вполне здоров и крепок и надеется прожить много-много лет. Ну если и не много, то лет десять — точно. А вот жене определили срок с точностью до дня. Год и полтора месяца. Если будет принимать дорогие американские и швейцарские лекарства.

Ну, лекарства он ей, конечно, покупать будет любые. В конце концов, жизнь прожили. Не всегда друг друга понимали. Но Моров был ей благодарен за то, что терпела его взрывной, злой характер, его многочисленные увлечения, его жестокость в сексе. Все терпела.

А теперь она умирает.

Но и смерть может принести пользу. Сколько раз смерть других давала пищу ему, Аркаше Морову? Сколько раз? Да тысячи… На смерти других и строилась его жизнь.

Теперь вот умирает близкий человек. Грустно? Конечно… И все же.

Жизнь всяко может повернуться. Поменяется власть, проведут репреватизацию, отберут институт, дома, дачи, квартиры, роскошные машины… Может такое быть? Может. Их не спрячешь. А что можно спрятать? Верно. Драгоценности. Какие-то законы при любом раскладе останутся. Всегда можно было спасти часть, потеряв целое, если перевести какие-то ценности, скажем, на имя жены. Но в меру, в меру. Он перевел на имя жены два дома в Подмосковье, двухуровневую квартиру в тихом доме в старинном переулке в центре Москвы и оформил ее завещание на свое имя.

А еще он дарил жене драгоценности.

Раньше — дешевенькие вещицы, которые приносили ей милую радость.

С тех пор, как узнал о ее неминуемой близкой смерти — очень дорогие вещи.

— Ну зачем ты так на меня тратишься? — спрашивала жена, любуясь жемчужинами, сапфирами, изумрудами, рубинами и бриллиантами в изысканных модных оправах.

Почему-то у Аркадия Борисовича было предубеждение против антиквариата. Он считал, что старинные драгоценности несут в себе трагические судьбы своих умерших хозяев. И покупал или иным образом приобретал лишь работы современных российских мастеров. «Чистые», как он говорил, "без судьбы". Камней у жены теперь, наверное, на 6–7 миллионов долларов, работа сравнительно недорогая.