Смелость моего юного альтер-эго просто поражала. Лиза на мгновение задумалась, склонив голову набок, потом согласно кивнула.

– Почему бы и нет? У меня есть еще немного времени.

Мы пошли по Гороховой, медленно и не имея точной цели. Она рассказывала о гимназии, о подругах, о прочитанной книге. Ее голос был легким и чистым, как звон колокольчика.

Я слушал, изредка вставляя какие-то совсем уж банальные фразы, а сам был поглощен странным, совершенно новым и пугающим чувством.

Рядом с ней было так… легко. Спокойно. Словно весь тот мрак и дерьмо, что окружали меня последние дни, просто перестали существовать.

Ее смех действительно звенел, а когда она случайно касалась моей руки, по телу пробегала какая-то дурацкая теплая волна. Влюбленность? Скорее всего. И это бесило. Сильно.

Острая, почти болезненная, и совершенно, катастрофически неуместная в сложившейся ситуации, влюблённость. Мой взрослый мозг кричал: «Остановись! Это опасно! Это глупо! У тебя проблемы выше крыши, а ты тут размазываешь сопли!» А это тело… это юное тело тянулось к ней, хотело слушать, хотело смеяться вместе с ней. Отвратительно.

Чем дольше мы гуляли, тем сильнее становилось неприятное, липкое ощущение, будто за нами кто-то наблюдает.

Я несколько раз ловил на себе быстрые, цепкие взгляды из подворотен, замечал фигуры, которые слишком долго маячили позади. Или просто моя паранойя разыгралась с новой силой? Я старался не подавать вида, чтобы не напугать Лизу – ей этот кошмар не нужен, – но напряжение нарастало.

Мы дошли почти до Фонтанки, когда Лиза вдруг остановилась, просияв.

– Ой, дядюшка Александр Павлович!

Я обернулся и похолодел. Нет, я не похолодел. Я остолбенел. Насмерть.

К нам, лучезарно улыбаясь, приближался высокий, статный мужчина в добротном пальто и щегольском котелке. Петр Иванович Соколов, который вдруг оказался Александром Павловичем. Хотя, почему же «вдруг»? Я сразу знал, что он при нашей с ним встрече назвал левое имя.

Сердце пропустило удар, затем два, затем, кажется, решило вообще взять тайм-аут.

– Здравствуй, Лизонька, – голос «Соколова» был мягким, отеческим. И от этой отеческой мягкости у меня волоски на загривке встали дыбом.

Он поцеловал племянницу в щеку и только потом обратил на меня свой взгляд. Спокойный. Почти безразличный. Без единой тени узнавания. Это было хуже любого обвинения.

– А это, я так понимаю, твой знакомый?

– Да, дядюшка! – вспыхнула Лиза, и ее смущение почему-то кольнуло меня. Стесняется, что ли? Обидно… – Это… это Иван. Мы случайно встретились. Просто гуляем.

«Соколов» протянул мне руку. Джентльмен, черт его подери.

– Александр Павлович. Очень приятно.

Я машинально пожал его крепкую, сухую ладонь. По спине бежал ледяной пот, ручейками стекая куда-то вниз. Он делал вид, что видит меня впервые. Абсолютно. Безупречно. Но я-то его помнил. Прекрасно помнил.

И рынок помнил, и как он меня тогда вербовал, и его тихий, но веский голос, сулящий неприятности, и здание Охранки.

Конечно, «Соколов» сейчас разыгрывает перед племянницей спектакль. Он тоже все помнит. Я не сомневался в этом.

Я посмотрел на Лизу, на ее чистую, доверчивую улыбку, и понял – одно его слово, один намек на мое прошлое, на то, кто я есть на самом деле, и этот хрупкий, едва зародившийся росток симпатии, этот совершенно лишний и неуместный в моей жизни элемент, будет уничтожен. Я стану для нее просто вором, отребьем, грязью из канавы. Он это знает и, возможно, наслаждается моментом.

– Мне… мне пора, – выдавил я, отступая на шаг назад, – Дела… неотложные. Ужасно неотложные.