Графиня проигнорировала его фамильярность, лишь коротко, по-деловому кивнула.

– Григорий Ефимович, мне необходимо с вами поговорить. Наедине. Буквально пять минут вашего драгоценного времени.

Распутин тут же засуетился, властно взмахнув рукой на остальных посетителей.

– Погодьте, детушки, погодьте! Батюшке отдохнуть надо малость! Завтра приходите, всех приму!

Он почтительно провел Палей в свою комнату и плотно прикрыл за собой дверь.

Дуняша, стоявшая неподалеку с подносом, проводила графиню взглядом, полным такой концентрированной ненависти, что, казалось, воздух вокруг нее заискрился и зашипел. Я видел, как побелели костяшки пальцев злобной тетки, когда она с силой сжала поднос в своих руках.

В итоге я остался в опустевшей приемной один, чувствуя себя невероятно уставшим и опустошенным.

Как же все это… достало. С одной стороны – грязная игра циничных аристократов, опасные интриги, заговоры. С другой – искреннее, порой наивное, отчаяние простых людей, ищущих у Распутина последней надежды, как у святого.

И сам Распутин – грешник, пьяница, развратник, но временами… временами в нем проскальзывало что-то такое… настоящее. То ли искренняя вера в свою силу, то ли простое человеческое сочувствие к страждущим. Все это смешивалось в моей голове в какой-то невообразимый, взрывоопасный коктейль, отвлекая от переживаний за свою жизнь. Даже мелькнула опасная мысль, а не поговорить ли с Григорием? Не рассказать ли ему правду? Имею в виду, от лица Ваньки.

Однако, я сразу же тряхнул головой, отгоняя подобные нелепые размышления. Надо разобраться для начало с драгоценностями. А там – поглядим.

Глава 17

Следующие два дня обернулись форменной пыткой – медленной, тягучей, с аккуратным поджариванием моего и без того мающегося сознания на углях неопределенности.

Мучительное ожидание развязки, больше напоминающее ожидание приговора, перемежалось лихорадочными, до смешного тщетными попытками найти хоть какое-то решение.

Срок, установленный князем Юсуповым, неумолимо истекал завтрашним днем, а в наличие не имелось ни драгоценностей, ни какой-либо важной информации, способной убедить князя в моей лояльности и преданности. Хоть бери, садись и сочиняй сам эти интриги, заговоры, происки врагов империи.

Между прочим, я бы, может, и сочинил, но что? Имена знал только громкие, заявленные в отечественной истории, но именно в 1913 году ничего мало-мальски интересного не происходило. Особенно, связанного с Гришкой. Нет, недоброжелатели вокруг него кружили постоянно, но это далеко не те сведения, которых ждёт Юсупов. Ему требовалось что-то важное, что-то значимое. Факты, которыми можно прижать Распутина.

В итоге я лишь старательно изображал из себя идеального слугу – прилежного, незаметного, с выражением вселенской преданности на лице.

Впитывал, как губка, всю ту муть, что происходила в квартире, запоминал имена, что звучали во время Гришкиных «приемов», и обрывки разговоров, которые часто больше походили на бред.

Несколько раз, пользуясь моментом, когда «батюшка» либо удалялся на службу в храм, либо принимал какого-то очередного «дорогого гостя», я проскальзывал в его комнату под благовидным предлогом – то пыль протереть, то «случайно» уронить что-то. Бегло осматривал стол, заваленный бумагами, которые как правило оказывались счетами из трактира, а вовсе не государственными тайнами. Заглядывал под кровать, ощупывал массивные оклады икон. Все тщетно.

Никаких тебе тайных ящиков, никаких компрометирующих бумаг, завернутых в атласную ленточку. Выходит, и правда Распутин свой нос в дела империи не совал. До лампочки ему были эти дела.

Доложить Юсупову было, по сути, нечего, кроме того, что Распутин периодически много пьет, к нему ходят всякие люди, некоторые совсем странные, и Дуняша выглядит так, будто готова меня кастрировать серебряной вилкой при первой возможности.