Не сомневаясь ни секунды, я сорвался с места и врезался в стрелявшего всем телом. Оттолкнул его руку с револьвером в сторону со всей силой, что была в этом семнадцатилетнем теле, сейчас действующем на пределе.

Выстрел всё же прогремел, оглушив меня, так, что зазвенело в ушах. Горячий воздух опалил лицо, пахнуло порохом. Пуля ушла куда-то в потолок, осыпая нас крошкой штукатурки.

Второй нападавший, он стоял чуть сзади, мгновенно среагировал и ударил меня чем-то тяжёлым по голове – прикладом револьвера, кажется.

В глазах вспыхнули звёзды, мир поплыл, в ушах зазвенело еще сильнее. Казалось, лопнут барабанные перепонки. Однако я из последних сил вцепился в руку первого, пытаясь вырвать оружие, не давая ему выстрелить снова. Третий, сукин сын, уже метнулся к Распутину, в руке блеснул длинный, тонкий кинжал – классика жанра, добить наверняка.

И тут острая, обжигающая боль пронзила мой бок. Словно раскалённым прутом ткнули, да так, что дух вышибло. Я охнул, пальцы разжались.

Оказывается, второй нападавший решил, пока я тут бодаюсь с его товарищем, использовать револьвер по назначению и выстрелить. И он не промахнулся. По идее. Он точно должен был попасть в Распутина, но на его пути каким-то чудом оказался я, Ванька, спасатель хренов.

Боль была невыносимой, она затопила всё сознание, превращая мир в багровый, пульсирующий туман. Я падал, медленно, как в гребаном замедленном кино, и видел испуганное лицо Дуняши, неестественно застывшей в дверях. Вот черт… Её не убили, что ли? Внутри вдруг всколыхнулось чувство облегчения.

Видел перекошенное от ярости лицо Юсуповского наймита, целившегося теперь уже точно в Распутина, который вдруг сорвался с места и подскочил ко мне. Видел удивительно спокойное, почти отрешённое лицо Гришки, склонившегося надо мной, его борода смешно щекотала мой лоб.

Гришка что-то шептал – молитву? Проклятие? Прощание?

– Вот и сбылось моё пророчество. Я же говорил – сегодня…

А потом хлынули видения. Не плавно, а резко, словно кто-то включил прожектор прямо в мозг и выкрутил контрастность на максимум. Яркие, как вспышки магния, ослепительные и в чем-то, наверное, ужасные.

Вот он, 1917 год, но всё иначе. Распутин убит на четыре года раньше, в собственной квартире, как жертва дешёвого налёта. Царь, лишившись его поддержки, сломлен и растерян ещё больше, совершает фатальные ошибки с удвоенной скоростью. Первая мировая война идёт своим чередом, но внутренний хаос в России нарастает стремительнее, бесконтрольно, как раковая опухоль, пожирающая страну.

Революция вспыхивает раньше, беспощаднее, жёстче. Кровь льётся рекой, но это кровь другой гражданской войны, которая начинается не так, как я её знал – она чудовищнее, беспринципнее. И самое страшное – Россия, ослабленная, раздираемая на части, не выдерживает войны.

Царя все же свергают, но к власти приходят не большевики. Их просто нет в этой новой реальности, или они слишком слабы, разрознены, не готовы. Страну делят между собой оставшиеся у власти аристократы, генералы, местные князьки – все рвут кусок пожирнее, как стервятники падаль.

Вчерашние союзники превращаются во врагов, Россия проигрывает войну и… оказывается на стороне Германии в далеком 1939 году, пытаясь сохранить хоть какие-то территории.

Новая карта Европы, страшная, с уничтоженной Польшей, с расчленённой Россией, где нет места сильной, единой стране. Мир, которого я не знал, мир, ставший ещё хуже, ещё мрачнее из-за моего неуклюжего, самонадеянного вмешательства. Миллионы жизней, исковерканных из-за попытки изменить один маленький элемент прошлого. Из-за меня.

Нельзя… нельзя трогать ход событий… – пронеслось в угасающем сознании, как последний сигнал SOS от умирающего мозга. Иначе… всё может закончиться… очень… очень плохо… Хуже, чем было… Намного… Прощай, Ванька.