– А ну, расступись, тухляки! Я тетка Чума! – заорал я удавленникам.

Обе веревки разом лопнули. Висельники тяжело спрыгнули на землю.

– Не ходи сюда, тетка Чума! Колодец – наш! – взревели они, кидаясь ко мне.

В ту же минуту на площадку с топотом ворвались преследующие меня руки и ноги. Теперь все пути к отступлению были отрезаны. Ожидая, что меня сейчас разорвут, я закрыл глаза. Но прошла секунда, другая, третья, а я все еще был цел. Зато возле меня происходила какая-то возня. Кто-то копошился, рычал, грыз, наносил удары.

Решив полюбопытствовать, почему меня до сих пор не убили, я осторожно открыл глаза и обнаружил, что висельники остервенело сражаются с руками и ногами тетки Чумы, а те в свою очередь пинают и душат их.

Кто-то потянул меня за штанину. Вначале слегка, потом дернул сильнее. «Ну вот, и до меня очередь дошла!» – подумал я.

– Кирилл! Кирилл! Что ты стоишь? Иди сюда!

Высунувшись по пояс из колодца, Настя нетерпеливо тянула меня за штанину.

– Не вздумай прыгать! Тут, между прочим, есть лестница. Если ты в таком шоке, что забыл, что это такое, то я поясню: это два железных столба с перекладинами, – сказала она.

Оглянувшись в последний раз на сражение, я обнаружил, что висельники постепенно берут верх над разборной моделью тетушки Чумы. Одна из ее рук уже лежала в полной отключке, другая тоже выглядела некозырно, зато ноги продолжали пинаться вовсю. К тому же, успев прикончить мой балахон, на помощь к ногами спешили зубы.

– Я должна тебе кое в чем признаться, – убито сказала Настя.

– В чем? Ты говорила с мертвяками?

– Откуда ты знаешь? – удивилась она. – Нет, не говорила. Я им подмигнула. У меня привычка такая. Иду, а мне голос из темноты: «Привет, красотка!» Я же не видела, что это висельники. Как раз очки протирала.

Я вздохнул. Чурилова была абсолютно в своем репертуаре. Только ее могло угораздить подмигнуть висельникам.

Цепляясь за холодные, лязгающие перекладины, я стал спускаться в люк. Настя лезла следом за мной, изредка восклицая: «Ой, я на что-то наступила!» – «Не на что-то, а мне на руку!» – шипел я всякий раз. «Ой, извини!» – «Ничего... А-а!!! Опять! Ты вообще смотришь себе под ноги?»

Мы были, наверное, уже на середине лестницы, когда крышка над нашими головами с грохотом захлопнулась. Звезды исчезли.

– Эй, я ничего не вижу! – растерянно пожаловалась Настя. – Сделай что-нибудь, пожалуйста!

– Что? – проворчал я. – Неужели ты думаешь, что если я скажу: «Включите свет: дышать темно и воздуха не видно!» – то это что-то изменит?

Внезапно в колодце вспыхнул яркий синеватый свет, лившийся, казалось, из самих стен.

– Ну вот! – сказала Настя. – Можешь же, когда захочешь...

– А-аай! – взвыл я.

– Прости! Я опять на что-то наступила!

2

Мы спускались уже минут десять, и казалось, конца и краю не будет этим ступенькам, когда моя нога вдруг ощутила пустоту. Взглянув вниз, я увидел бетонный пол и, разжав руки, спрыгнул. Настя тоже спрыгнула, сопроводив свой прыжок сразу двумя, нет, даже тремя поступками. Все три были совершенно в ее духе и вполне вписывались в общий рисунок ее характера: она взвизгнула, уронила очки и, приземляясь, слегка вывихнула ногу. Вам ее жалко, не правда ли? Тогда маленькое уточнение. Вы думаете, она вывихнула ногу себе? Как бы не так, она свалилась на меня и вывихнула мне ногу.

– Тебе больно? Я нечаянно! – воскликнула она.