— Вот этот толстопуз, — Ярик показал пальцем на пузатого, танцующего с шампурами, — с таможни. Тот — тоже мент, а этот… вроде тоже с таможни. А этот вроде бы — дежурный по станции, он тогда за ящик коньяку Науму цистерну со спиртом дал вытащить.

— Да, целая группировка, — я кивнул. — Но всё равно, это обычная гулянка, такие записи в сейфе не хранят.

Но мысли на этот счёт были. Такие кассеты в камерах — многоразовые. Снял — переписал на обычную видеокассету на память, а на эту записываешь новое, стирая старое. И здесь вполне могли поступить так же, просто в начале остались куски самой первой записи.

По экрану пошли полосы, снег, картинка сменилась, дата изменилась на третье января. Снимали сауну, освещения не хватает, но видны девки в простынях, одна, пьяная и голая, начала по просьбе оператора трясти сиськами и смеяться. В сауне играл блатняк.

— Куда с камерой, б***⁈ — взревел кто-то рядом. — Ей же хана придёт! Нельзя ей в бане снимать!

Оператор развернулся, стало видно замотанного в простыню опера Зиновьева, бегущего к камере со злым видом. Опер — лысый, но плечи и грудь заросшие, как у гориллы.

С балкона раздался смех, Димка рассказывал какой-то анекдот и жестикулировал. Я немного перемотал вперёд на низкой скорости, потому что снова снимали еду, и я проголодался. Но скоро на изображении всё поменялось, я чуть забежал вперёд и промотал назад.

— Оба-на, — Ярик оживился.

— Это где? — спросил я, вглядываясь в интерьеры зала. — В Маньчжурии?

— Не, это в Харбине, там покучерявей, чем в Маньчжурке. Я там был с Настюхой, братан. Две тыщи баксов там спустил! Разводилово, в натуре! У них так-то такое запрещено, но если знаешь нужных людей, то привезут в то казино. Но там хрен выиграешь, отвечаю.

Кто-то держал камеру в руках, но как-то странно, будто то ли нёс её на ремне, то ли как-то ещё, но она периодически снимала ковёр и чьи-то ноги. Затем она резко приподнялась, и я понял — камера в сумке или портфеле, снимала через дырку. Не совсем скрытая, обычная, но в эти годы компактные камеры хрен найдёшь, только у спецслужб.

Раздался чей-то голос на китайском, он начал с кем-то спорить, но я не понимал ни слова. Камера резко повернулась вправо, захватив часть игорного стола с рулеткой. Какие-то китайцы: мужики и женщины, кто-то смеялся, играла музыка. Виден огромный рисунок китайского дракона на красной стене.

Камера снова сбилась, пошли полосы, вдруг крупным показался Зиновьев, который поправил галстук, и его взгляд посмотрел прямо в камеру. Знает, что там. Сам и снимает.

Затем камеру снова куда-то понесли, а после поставили на столик, изображение дрожать перестало. Всё заслонила бутылка коньяка, камера сфокусировалась на ней. Видно чьи-то отпечатки на стекле и надорванную этикетку.

— Убери! — Ярик махнул рукой, будто это могло помочь.

Бутылку вскоре убрали. Правда, камера, хоть и продвинутая, но всё же на дворе девяностые, а не двадцатые годы двадцать первого века, поэтому изображение так и осталось размытым. Автофокус работал через пень-колоду…

Дверь балкона открылась, вышел Димка, рассказывая взахлёб о работе, а Костя внимательно слушал.

— Ща, чайник забыл поставить, — оправдываясь сказал Димка и вернулся к своей истории: — И смотрю, он огляделся по сторонам и эту швабру за цехом спрятал. Потом домой упёр. Хух! — он вытер лоб.

— И чё? — медленно спросил Левитан.

— Так чё… пф-ф! Это был начальник депо, во-первых, а во-вторых — это швабра для мойки окон тепловоза с земли, у неё длина — метров пять. Нахрена он её украл — я ваще не догоняю! Пх-х! Чё он ей мыть собрался? У нас все воруют, а начальник больше всех! Даже щётки от тяговых электродвигателей ворует, а у него на даче всё освещение — от ворованных прожекторных ламп с тепловозов.