Я вздохнула. Мы вернулись обратно, дойдя до последнего дома деревни. Его ставни были закрыты, но сквозь две щели в форме сердец проглядывал свет. Мужчина постучал, крича при этом:

— Эй, мамаша! Это Брассак, открывайте!

Я смотрела на два этих сердца. Наверное, Брассак тоже на них смотрел. Тоном человека, декламирующего стихи, он произнёс:

— В ночи две души, два солнечных сердца!

Рядом со ставнями открылась дверь. Мы вошли, и я увидела, что это совсем крохотное кафе. Маленькая костлявая старушка со сморщенным лицом посторонилась, чтобы нас пропустить.

Брассак, представив меня, как свою племянницу, объяснил, что я устала и подожду его здесь, пока он не найдёт машину. Он залпом выпил два больших стакана красного вина и вышел. Я попросила грог. Старушка ушла в соседнюю комнату и загремела кастрюлями. Из глубины комнаты донёсся детский голос, ребёнок спросил, кто пришёл.

— Это месье Дюран со своей племянницей, — ответила старушка. — Спи!

Когда она принесла мне большую кружку грога, меня так и подмывало спросить, почему она назвала Брассака «месье Дюраном». Но я этого не сделала, потому что не хотела разговаривать. Стоит только начать болтать со стариками, и их невозможно остановить.

Я до сих пор была утомлена, но спать уже не хотелось. Чтобы убить время, я принялась осматривать зал кафе. Мраморные столики, неудобные стулья и маленький прилавок — зал был меблирован, почти как квартира. Я не привыкла к эдаким сельским бистро, и мне казалось, будто я в гостях у своей старой родственницы. Было любопытно, так как я никогда не гостила ни у какой старой родственницы по той простой причине, что у меня её не было.

Брассак отсутствовал недолго. Машина остановилась перед самой дверью, и он вошёл в сопровождении невысокого мужчины лет тридцати в грязной каске и комбинезоне механика. У него было очень худое узкое лицо с чёрными усами и крайне хулиганистый вид. К тому же он принялся разглядывать меня с головы до ног. Брассак спросил его, что он будет пить.

— То же, что и вы, месье де Брассак.

Сказав это, коротышка растянулся в улыбке, и я готова была поклясться, что старушка подмигнула ему в ответ. Брассак заказал вина. Я всё сидела на том же месте. Облокотившись на стойку, оба мужчины не спускали с меня глаз. Старушка стояла за прилавком неподвижно, немного сгорбившись, спрятав обе руки под шалью из чёрной шерсти. Лицо у неё было, как у мёртвой, только маленькие глаза непрестанно бегали. Её взгляд летал, как муха, от хулигана к Брассаку, и опять ко мне. Хулиган опустошил свой стакан, Брассак отдал ему бутылку, и только я подумала, что мы уходим, как старушка вдруг спросила:

— Ваша племянница приехала к вам на каникулы?… Горный воздух пойдёт ей на пользу, а то она такая бледненькая.

Брассак вытянулся во весь рост. Он окинул взглядом старушку, потом молодого человека, и сказал:

— Не угадали, мамаша. Вы не знаете Брассака. Эта малышка только что потеряла свою мать, больше у неё никого нет, так что я её удочерил.

Затем он пустился в пространные речи, смысла которых я не помню, впрочем, он сам так и не закончил свою мысль. Коротышка опустил голову, давясь беззвучным смехом. Что до старушки, она удивлённо оглядывала мою ярко-красную блузку под меховым манто. Коротышка больше пить не хотел, но Брассак взял ещё два больших стакана вина, которые очень быстро осушил. Когда он говорил старушке «до свидания», то уже едва ворочал языком.

Как только мы вышли, он вдруг повернулся и пробормотал:

— Эй, мамаша! Дайте мне бутылку в дорогу… Малыш вам потом её вернёт.

Затем он устроился рядом с местом шофёра, а я села сзади. Машина была старой тряской розали. Я смотрела на дорогу, освещённую фарами, которая и состояла-то только из поворотов с большими деревьями по краям да глубоких оврагов.