Когда мы подъехали к трогу, мужчина замедлил ход, остановился и сказал:

— Я оставлю вас здесь. Не хочу ломать машину.

Брассак ещё более заплетающимся языком спросил его, сколько он должен. Мужчина назвал цену. Брассак заплатил, и мы вышли. Стоя на обочине дороги, мы смотрели, как разворачивается машина. Когда она уже отъезжала, Брассак крикнул:

— Не забудь про бутылку… для мамаши.

Шофёр вылез из окна.

— Хорошо, месье Дюран!

Брассак стал бормотать под нос проклятия вдогонку машине, но красные фары уже исчезли за деревьями.

Ночь показалась мне ещё более тёмной. Одна я бы не сделала и шагу, но Брассак снова взял меня за руку и вытащил на тропинку. Земля была твёрдая, но я спотыкалась об ухабы и, чтобы не упасть, была вынуждена на каждом шагу цепляться за руку мужчины. Вскоре он остановился. Брассак отпустил мою руку, и по скрипу я догадалась, что он открыл деревянную калитку. В ту же секунду тихо заскулила собака, она принялась обнюхивать мои ноги. Брассак заворчал на неё, и собака отошла. Когда он закрыл калитку, мы снова пошли. Земля под ногами была ещё более каменистой. Иногда мне приходилось останавливаться, так сильно у меня болели ноги. Тогда Брассак обнял меня за талию, чтобы помочь идти, хотя и сам едва стоял на ногах. После нескольких шагов он с большим трудом заговорил:

— Тебе не кажется забавным, что я не такой, как все мужчины?

Через пару шагов он добавил:

— Хотя мне ведь тоже есть, чем… И я знаю, как им обращаться…

Он немного помедлил, а потом остановился и притянул меня к себе, пытаясь стащить с плеч манто.

— Чёрт побери, это желание меня никак не покидает!

Я сумела высвободиться, оттолкнув его от себя. Тогда он снова взял меня за руку и пробормотал:

— Прости меня, малышка… Понимаешь… Я немного выпил…

Не знаю, почему я его оттолкнула. Наверное, из-за усталости и из-за того, что я всё больше хотела спать. В тот момент я так и не поняла, зачем он извинился. Ему незачем было это делать. Ведь он уже заплатил.

Мы снова пошли. Ноги меня уже не несли. Если бы не ветер, гулявший меж деревьев, я бы растянулась прямо здесь, на склоне.

Вдали, перед нами, я заметила очень тонкую полоску света. Брассак её тоже увидел.

— По-видимому, — процедил он сквозь зубы, — моя старуха ещё не легла.

2

Мы остановились перед самым домом. Собака подошла к нам — я почувствовала её теплое дыхание на своих икрах. Секунду Брассак, казалось, колебался. Потом он велел собаке идти в будку, а сам открыл большую дверь. Свет меня ослепил. Я закрыла глаза и не открывала их до тех пор, пока мужчина не подтолкнул меня перед собой и не сказал заходить.

Я сделала несколько шагов. Дверь за мной с шумом захлопнулась. Мои глаза довольно быстро привыкли к свету, и первое, что меня поразило, это огромные размеры комнаты. Здесь я чувствовала себя ещё более потерянной, чем в темноте. Снаружи ничего не было видно, а здесь всё, что я видела, казалось мне слишком далёким.

Комната была прямоугольной формы, но углы оставались в тени. Не понимаю, почему, но сначала я принялась изучать каждый предмет, а потом уже взглянула на женщину, неподвижно стоявшую около плиты.

Сначала я увидела руку этой женщины. Я смотрела на большую плиту на ножках и на руку женщины, которая сжимала медную ложку. Рука была полной и широкой, очень смуглой, со скрученными пальцами, из-под рукава из синей, почти чёрной ткани выглядывало округлое запястье. Обычно я не обращаю внимания на такие детали и теперь спрашиваю себя, почему тогда всё запомнилось мне так точно?

Только когда Брассак заговорил, я посмотрела в лицо этой женщины, круглое и без морщин.