— Я не должен был приходить, — промолвил он. — Дядя на работе, брат дома один…

— Я пойду с тобой!

Я протянула к нему руки, но он оттолкнул их.

— Я не могу! — Он был в ярости. Он был в ужасе. — Ты не понимаешь! Я не могу взять их на себя! И тебя тоже не могу!

— Что ты такое говоришь?!

Он отпрянул, продолжая жечь меня своим страшным, глубоким, изматывающим взглядом.

— Да, вот так. Мне нет до тебя дела. Всё кончено. Ты совсем, совсем мне не нужна!

С этими словами он повернулся и убежал, словно вор, растворившись во мраке ветреной ночи.

22) Рефлекторно

Вспоминая о событиях того вечера, я не стану смеяться. Ведь как люди обычно говорят? «Мол, когда-нибудь будешь вспоминать об этом и смеяться!» Тоже мне мудрость. Подавиться бы им собственным советом!

Стоять в дверном проёме было то же самое, что стоять на краю Земли. Я подставила лицо апрельскому ветру, испытывая лишь одно желание: прыгнуть за край или, ещё лучше, выскользнуть из тела, взмыть в воздух, и пусть бы ветер унёс меня от боли и испытаний этого вечера.

Беда в том, что если бы даже мне и удалось убежать от них, пусть лишь на короткий миг, знаю — они встретят меня снова, как только я вернусь обратно.

А пока моё состояние — что-то сродни контузии. Не совсем то же самое, что побег, но на худой конец сойдёт.

— Отлично, — сказала я бездушному дураку-ветру и вернулась в дом.

В столовой уже никого не было. Моё воображение живо нарисовало утешительную картину: папу с мамой, размолоченных в порошок кризисом среднего возраста, в одно мгновение унёс ветер, прихватив заодно и Теннисона. Знаю, мыслишка злобная, но в то мгновение я обозлилась на весь свет и считала, что имею на это полное право.

Из гостиной доносился звук работающего телевизора. Теннисон, наверное. Кто-то взбежал по лестнице наверх — кто-то один, либо мама, либо папа. Они разошлись по разным углам ринга — зализывать раны, и, конечно же, нашли для означенных углов самые удалённые друг от друга точки дома.

А прямо передо мной, на нашем лучшем сервизе, красовались руины моей затеи с обедом.

Я принялась убирать со стола — лучше заниматься простым, заурядным делом, чем размышлять, в каком круге ада обретаешься в настоящий момент.

Однако, сосредоточиться на уборке не получалось: взявшись за блюдо с жарким, я не доглядела, и большой палец напоролся на лезвие лежащего на блюде ножа. Я рефлекторно отдёрнула руку, но было поздно — у основания большого пальца появилась резаная рана глубиной в добрых полдюйма, из которой тут же потекла кровь.

— Чёрт!

Я обхватила ладонь другой рукой, стараясь остановить багровую струю, но ничего не помогало. Кровавые бусины градом сыпались на мой несчастный кулинарный шедевр и смешивались с подливкой.

Вот теперь я расплакалась.

Глупее не придумаешь. Мой парень бросил меня, моя семья разваливается, а я плачу над дурацким испорченным филеем.

— Бронте? — В дверях стоял Теннисон. — Что случилось?

Я схватила со стола нетронутую матерчатую салфетку, прижала её к ране. И тут осознала, что хнычу, как раскапризничавшийся ребёнок. Вот стыдобище!

— Всё пропало, Теннисон! Всё пропало!

— Пошли! — Он вцепился мне в локоть и потащил в ванную.

Там он принялся шарить в аптечке в поисках пластыря, а я тем временем промывала рану, наблюдая, как розоватая струя утекает в слив.

— Прижми посильнее, — посоветовал он.

— Не рассказывай мне, как надо останавливать кровотечения! — огрызнулась я.