Я услышала как он засмеялся в полумраке:

— Но если тебе не нужно, что с этим добром делать? Только выбросить.

Как так же избавиться от прошлого? — подумала я и, следуя примеру своего спутника, наступила на валявшуюся на полу открытку. На ней было что-то написано по-английски кривым почерком и изображен пейзаж, похожий на гавайский. Выброшенные, растоптанные, забытые эмоции — дружба, любовь… Никому не нужный хлам.

— Что? Не нравится? — Обернувшись, он заглянул мне в глаза. — Японцам на это смотреть противно. А нам, иностранцам, которые приехали подзаработать, хотелось бы забыть про Японию, про все, что здесь было. Я бы оставил в жизни на этом месте чистую страницу и не переживал. Все самое важное — на родине.

— Хорошо, когда у человека есть родина.

— Да уж.

— Ты из Китая? Как тебя зовут?

— Чжан. Мой отец занимал высокий пост в Пекине, но во время культурной революции лишился всего. А меня отправили в маленькую народную коммуну в провинцию Хэйлунцзян на перевоспитание. Ох и доводили меня там! Чуть что — сразу про отца вспоминали.

— Значит, ты вроде как интеллигент? — спросила я с показным восхищением, хотя не верила ни единому слову.

— Да нет. Задатки, конечно, были, но мне все время мешали. Ты представить не можешь, что я пережил, — проговорил Чжан, протягивая мне руку.

Я ухватилась за нее и выбралась на замусоренную крышу, обнесенную бетонной стенкой сантиметров восемьдесят высотой. В углу — холодильник и матрас. Прямо комната, стен и потолка только не хватает. Матрас грязный, обшивка кое-где порвалась, из нутра торчали пружины. Обстановку дополняли заржавевший тостер и чемодан со сломанной крышкой. Видимо, здесь проживал тот самый молодец с курсов иностранных языков. Я посмотрела вниз. На улице ни души, только быстро проносились машины. Из квартиры на втором этаже в соседнем доме доносились голоса. Мужской и женский. К станции подлетела электричка до Сибуя.

— Давай здесь. Никто не увидит, — сказал Чжан. — Раздевайся.

— Все снимать?

— Само собой. Хочу на тебя посмотреть.

Сложив руки на груди, Чжан присел на краешек грязного матраса. Нечего делать, пришлось раздеться догола. Я встала перед Чжаном, дрожа от холода, но он покачал головой:

— Извини, конечно, но ты слишком худая. Обаяния не чувствую. Нет, восемь тысяч не дам.

Я накинула плащ, закипая от ярости.

— А сколько дашь?

— Пять.

— Согласна.

Поняв, что я на все согласна, Чжан изумленно уставился на меня.

— Ты согласна? Не может быть.

— Ты же сам сказал!

— Просто я торгуюсь. Зачем ты сразу согласилась? Я понимаю, это твое дело, ты так живешь. Но в Китае ты бы долго не протянула. Повезло тебе, что родилась в Японии. А вот сестричка у меня была что надо. Кремень!

Я совсем растерялась — к чему он все это говорит? Сильный порыв северного ветра развеял ночное тепло. Я смотрела, как трепещет на ветру рваная обивка матраса, и молчала.

Чжан раздраженно спросил:

— Ну и что будем делать?

— Тебе решать. Мое дело — чтобы клиент остался доволен.

— Ты же этим зарабатываешь и ничего не требуешь! Как такое может быть? В тебе нет обаяния. Не тянет к тебе. Наверняка у себя в фирме тоже сидишь как мышка. Личности не видно. Японцы все такие. Была бы личность — дела бы пошли куда лучше. Точно говорю.

Вот зануда! С Эгути и то легче угадать, чего он хочет. Я начала вяло собирать одежду.

— Ты что это? Разве я тебе говорил одеваться? — удивился Чжан и подошел ко мне ближе.

— Ты меня достал своими лекциями.