Полковник вдруг заметил, что столбом стоит посреди разрушенной, совершенно нежилой улицы, сжимая в руке бесполезный пистолет. Он не помнил, как вынул оружие из кобуры, но оно было у него в руке и даже стояло на боевом взводе. Тело действовало само, махнув рукой на парализованный ужасом мозг, и это было из рук вон плохо. Так можно было наломать дров.

Он мысленно приказал себе успокоиться и думать, но из этого мало что вышло. Для того чтобы думать, у него было маловато информации. Он даже не знал, верна ли его догадка. Возможно, он напрасно перепугался, и трое божедомов уже наутро приплетутся к нему с виноватыми, бледными с перепоя, помятыми мордами. Ах, как это было бы чудесно! Можно было бы ограничиться парой зуботычин, спустить дело на тормозах и с чистой совестью заняться сворачиванием бизнеса. Денег он заработал предостаточно, а риск сделался непомерно большим. Хватит, господа, хватит Лечь в госпиталь, сунуть главврачу куш и выйти в отставку по состоянию здоровья. Вернуться домой и весь остаток жизни стричь купоны и ловить рыбку на подмосковной даче – что может быть лучше? А крепкий тыл нашим доблестным передовым частям пусть обеспечивает кто-нибудь другой.

Ну а если божедомов все-таки убили?

Он не успел додумать эту мысль до конца, потому что в развалинах по правую руку от него вдруг что-то зашуршало, хрустнуло и с негромким стуком посыпались обломки кирпича. Полковник сильно вздрогнул и вскинул пистолет на уровень глаз, до боли всматриваясь в кромешную темень. Разумеется, он не смог как следует разглядеть даже собственную руку с пистолетом – видно было только размытое пятно на месте голой кисти, чуть более светлое, чем окружающий мрак.

Звук повторился, и теперь полковник окончательно убедился в том, что это не бродячая кошка или собака, которой почему-то не спалось ночью. То, что он слышал, могло быть только человеческими шагами. Где-то справа все еще продолжалась перестрелка, позади слышались голоса собравшихся у горящего дома солдат и треск рушащихся балок, но все эти звуки разом перестали существовать для полковника. Он слышал только крадущиеся шаги того, кто приближался к нему из темноты.

– Стой, – властным голосом приказал полковник. – Кто идет?

– Тише, – свистящим шепотом ответила темнота. – Не кричи, полковник. Это я, Аслан. Надо поговорить. Где ты? Ничего не вижу.

Логинов расслабился, но тут же снова собрался в тугой комок нервов. Аслан – это, конечно, хорошо, но если Славина и его людей убили чеченцы, то Аслан наверняка был причастен к этому убийству. И кому поручить ликвидацию полковника Логинова, как не связному, которого он знает и которому привык доверять? Поэтому полковник покрепче перехватил рукоятку пистолета уже начавшими замерзать пальцами и изо всех сил прищурил глаза, пытаясь разглядеть чеченца.

– Да здесь я, – нетерпеливо ответил он с ноткой начальственного раздражения в голосе, – на дороге.

Замолчав, он сделал два осторожных шага в сторону на тот случай, если Аслан сойдет с ума настолько, чтобы стрелять на голос. На втором шаге грязь под его левой ногой предательски чавкнула, и он едва сдержался, чтобы наугад не выпалить в темноту.

Он обнаружил, что мало-помалу начинает различать в темноте очертания окружающих предметов. То ли страх включил в нем какие-то таинственные механизмы, чудесным образом обострившие зрение, то ли глаза просто привыкли к темноте после яростного блеска пламени, но он уже более или менее отчетливо видел полуразрушенные дома и покосившиеся заборы, между которыми пролегла топкая лента разбитой дороги.