– Да-а, – протянул Песков, уважительно глянув на Воловцова. – Мы приходим, дверь заперта изнутри, и в комнате никого нет. Эффектно.

– Благодарю вас, – произнес Воловцов и осекся, поскольку невольно взглянул на Кокошина, бледного, как свежевыстиранное полотно. – Вам плохо? – спросил он, обеспокоенный видом Владимира Игнатьевича.

– Да, мне нехорошо, – ответил Кокошин, расстегивая ворот сорочки.

– Может, присядете? – предложил Песков.

Кокошин кивнул и сел в кресло возле стола, уставившись на обгорелые доски пола.

– Был пожар? – с трудом разлепил он губы.

– Был… – Песков не знал, что ответить, только добавил: – Небольшой.

– Вы расскажете, как все произошло? – спросил Кокошин после паузы.

– А вы готовы выслушать? – посмотрел ему прямо в глаза Иван Федорович.

– Да, – нетвердо ответил сын Марьи Степановны.

– Нет, вы не готовы, – покачал головой Воловцов. – Может, позже?

– Нет, сейчас, – уже твердо произнес Кокошин.

– Хорошо, – согласился Иван Федорович. – Видите пространство возле стола между сгоревшими половыми досками?

– Да, – не сразу ответил Владимир Игнатьевич.

– На этом месте лежала ваша матушка, – как можно мягче сказал Иван Федорович.

– Она… сгорела? – Кокошин уронил голову и заплакал.

– Ее сожгли, – жестко, даже с ненавистью, произнес Воловцов. Конечно, жесткость эта и ненависть предназначалась вовсе не для сына несчастной старушки, а тем, кто это сделал.

– О, Боже…

Все трое молчали несколько минут. Потом, когда Кокошин немного успокоился, Воловцов снова заговорил:

– Нам бы хотелось, чтобы вы взяли себя в руки и, по возможности, спокойно и основательно осмотрели вещи вашей матушки на предмет похищения. Имелись ли у нее деньги, драгоценности?

– Нет, драгоценностей у нее не было, денег особых тоже. Ну, может, рублей пятьдесят-семьдесят на текущие расходы. Все драгоценности, которые у нее были, она продала уже давно и вложила в процентные бумаги. И деньги, получаемые от сдачи комнат в доме, она тоже вкладывала в процентные бумаги.

– А где она хранила эти процентные бумаги? – спросил Песков.

– В сундуке под кроватью, – ответил Кокошин.

– Вы можете нам их показать? – попросил Песков после того, как переглянулся с Воловцовым.

– Да.

Кокошин встал с кресла, прошел за ширму, встал перед постелью матушки на колени и, откинув покрывало, вытащил из-под кровати сундук. Бережно открыл его крышку, какое-то время смотрел на белье, наполовину заполнявшее сундук, а затем повернул голову в сторону следователей и срывающимся голосом произнес:

– Здесь, в сундуке, лежала шкатулка, матушка держала в ней процентные бумаги и деньги. В нее же она положила серебряные часы, которые я подарил ей в прошлом году. Только шкатулки здесь нет… – Закрыв лицо руками, Владимир Игнатьевич беззвучно заплакал. Плечи его ходили ходуном.

Несмотря на то, что и у Воловцова и у Пескова имелись к Кокошину вопросы, они деликатно помалкивали. И задали их лишь тогда, когда все трое вернулись в дом Феодоры Силантьевны.