Спрашивать разрешения у Лебедева — смешно. Если не разноется насчет мародерства, что, впрочем, маловероятно, то уж почти все продукты заберет себе — это стопроцентно. Я эпизод с коровой хорошо запомнил.

— Я поговорю с Рацем, и если он согласится, то завтра утром сходите.

— А если не согласится? Может мы сами? Типа, сюрприз сделаем?

— Никаких сюрпризов от командира батареи. Ты, Папен, смотри сам себя не обхитри… Да не думай, Рац согласится — это не проблема… Смотри сам не свисти никому. И остальным передай, чтобы держали язык за зубами.

— А то! — блеснул белыми зубами на черном лице «негритянин», и свалил.

Я попробовал пожевать пшенку. Но с пересохшим горлом твердые куски разжевывать было проблематично. Я накрыл котелок крышкой, поставил его у входа, и полез внутрь палатки — к мирно сопящему Васе.

Изложение предложения Папена для Васи заняло у меня пару минут. Примерно столько же времени Рац обдумывал ситуацию, ковыряясь спичкой в зубах. Меня почему-то разбирал смех от мысли, что он там выковыривает? Можно подумать, пшенка застряла. Или он со вчерашних шашлыков до сих пор что-то во рту имеет?

Не прекращая перекатывать спичку из одного угла рта в другой, Вася однозначно высказал одобрение проекту. Но внес важное дополнение:

— Пусть уж тогда и одеяла с матрасами принесут — если найдут, конечно.

Я крикнул Папена, и он появился так быстро, что я даже подумал, что он сидел у палатки, только этого вызова и ожидая.

Папен вопросительно уставился на нас. Вася жестом посадил его на сваленные в кучу броники, и начал инструктировать. Сержант послушно, как дрессированный слон, качал головой, но запоминал ли он хоть что-нибудь из сказанного, сказать было трудно. Внезапно Вася умолк, и попросил Папена повторить последнее предложение. Папен покряхтел, но общий смысл передал верно. Тогда Рац задал ему еще пару вопросов, и тоже получил достаточно вразумительные ответы.

Мы переглянулись, и я поднял вверх большой палец.

— Тогда так, — сказал Вася, — завтра рано утром выдвигаетесь. И не позже 12 часов должны быть здесь… Часы есть?

Папен развел руками. Вася поморщился:

— Ладно, дам свои. Пока свободен.

Я напомнил Рацу о предстоящем вечернем рауте.

— Да помню я, помню! Опять пешком тащиться…

— Хинкал. Водка. Молчанов. — Это уже я практически цитировал братьев Стругацких и их чудесную повесть «Понедельник начинается в субботу».

Вася тоже читал эту книгу, но очень давно. Поэтому юмора не оценил, а повернулся на другой бок и снова засвистел носом. Я же полез наружу позагорать.

Блокпост жил обычной утренней жизнью. Орал прапорщик; с топотом носились пехотинцы; загорали зенитчики, делал дыхательную гимнастику Косач. Верхушку горы, где обитали небожители Поленый и Маркелов, привычно окутывал туман.

Я расстелил бушлат и улегся на живот, подставив спину для обработки ультрафиолетовым лучам.

— Пора, — потрепал меня за плечо Вася.

В палатке было сумрачно, в нее осторожно пытались пробраться языки тумана. Я спросил, сколько времени, и прищелкнул языком:

— Слушай, а как же мы вернемся? Ведь это с ночевкой надо?

— Я договорился с Лебедевым. У нас Логвиненко зайдет, посмотрит. Ему пару раз за ночь зайти не трудно. Он все равно ночью не спит.

— А почему это он ночью не спит?

— Во-первых — «сова». А во-вторых, за день так высыпается, что ночью уснуть уже не может… Да ладно тебе, заладил — почему, почему? Хочешь оставайся!

Ну уж дудки! Оставаться я не хотел.