Коротко смеюсь:

– Прости, Даниэль.

– Все хорошо.

– А у нее все хорошо?

– Джейк.

– Ладно, я… с Рождеством. Уверен, твой следующий год будет очень счастливым, ведь рядом с тобой Амелия. А вот мой год…

– А все так хорошо начиналось. Классное пожелание, Джейк. Спасибо. Теперь я точно ничего тебе не расскажу.

– Даниэль…

– Почему ты не празднуешь? – переводит тему он. – На часах пять минут первого.

– А она празднует? – снова делаю попытку допроса я.

На другом конце линии слышится хныканье.

– Ты хочешь, чтобы я тебя заблокировал? – выдыхает Даниэль.

– Я хочу, чтобы ты просто сказал мне, как она.

– Я не понимаю зачем. Будто ты сам не догадываешься.

Зажмуриваюсь и тру пальцами переносицу.

– Мне ее не хватает.

– Я знаю.

– Я схожу без нее с ума.

– Я вижу.

– Я в одном шаге от того, чтобы все бросить и вернуться к ней.

– Она никогда себе этого не простит, ведь она знает, как для тебя важен футбол.

С губ срывается шумный вдох.

– Просто скажи мне, все ли у нее хорошо. И я клянусь, что больше не буду спрашивать о ней.

– Сколько?

– Что сколько? – в недоумении интересуюсь.

– Сколько времени ты не будешь спрашивать о ней? Минуту? Может, две? Или снизойдешь до часа?

Устало прикрываю веки и издаю шумный выдох.

– Я ее люблю, Даниэль, – признаюсь я.

– Черт бы тебя побрал, Джейк, – рычит Даниэль. – В первый и последний раз. Мой тебе подарок на Рождество! – Он тяжко вздыхает. – Она делает вид, что все хорошо. Но все не хорошо. Она определенно много плачет, это видно по тому, какие у нее красные глаза по утрам, когда я отвожу ее в школу…

– Постой, почему ты отвозишь ее в школу? Я ведь оставил ей машину. Ты же сказал ей об этом?

На другом конце линии воцаряется тишина.

– Даниэль?

– Потому что она сказала, что не может находиться в салоне твоего «Мерседеса», – выдыхает он.

– Почему?

– Не тупи, Джейки. Ты уехал, а она осталась в месте, где все напоминает о тебе. Она просто не может даже в него сесть.

Делаю глубокий вдох, но не выходит. В груди все сжимается. Твою мать.

– Знаю, что она много пишет, – продолжает Даниэль, пока мое сердце колотится как сумасшедшее. – Когда я приезжаю к ней, чтобы что-то доделать в доме, она практически всегда в кабинете. На ее месте я бы написал душераздирающий хоррор, где главного героя бы звали Джейк и его бы расчленили в самом начале.

– Спасибо, друг.

– Хотя нет, знаешь, лучше бы ты умер в самом конце. Чтобы на протяжении всей книги ты подыхал мучительной смертью.

– Ты слишком увлекся.

– Да, прости. Может, тоже стать писателем?

– Ха-ха.

– А еще она не пришла домой на семейный ужин.

– Что? – Я свожу брови к переносице.

– Амелия сказала, что больше не хочет приходить в дом родителей, чтобы в очередной раз слушать, какая она никчемная.

– Отец был в бешенстве?

– Он был в своем репертуаре. Сказал, что она неблагодарная. И что ты ее бросил, чего и следовало ожидать.

Что ж, чем больше говорит Даниэль, тем сильнее я склоняюсь к тому, что идея с хоррором про меня не такая уж и плохая.

– Но в эту рождественскую ночь она пришла в бар к Генри. Сказала, что семью не выбирают.

– Вдохновилась Домиником Торетто из «Форсажа»?

Даниэль смеется:

– Да.