Ой, ты, ветер ветреный,

 Долети до батюшки!

 Ой, ты, ветер ветреный,

 Долети до матушки!

 Авангард наш в виде достойного потомка Вельстибюрга оказался никудышным. Наш доблестный рыцарь то скакал вперед, бездумно уходя из пределов видимости, то начинал петлять и, забирая то вправо, то влево отклонялся от заданного маршрута. Тогда мне приходилось догонять его и возвращать на ведущую вдаль тропку. Конечно, может быть для рыцаря, привычного одним местом к дальним конным переходам, на то же самое место ищущего приключений и странствующего куда глаза глядят, подобный стиль продвижения и был вполне подходящим (семь верст для бешеной собаки - не крюк), но для нас он не годился вовсе. В конце концов, я не выдержал, оставил спящего Дубова на попечение отца Клементия и, обогнав мечущегося из стороны в сторону Радскнехта Георга Ротшильда де Смоктуновского, поехал первым.

 Немилосердно припекающее солнышко, а особенно жесткое седло, набившее мне одно место, разогнали моё сонное состояние уже к обеду. А к вечеру проснулся и наш глашатай, но сил, чтобы оторваться от конской гривы, у него не было. Плечи, руки и ноги от сотворенных ночью деяний болели неимоверно. О чём он нас и оповестил, а затем попытался пожаловаться на неудобство поездки и даже некоторое время требовал остановится, но мы (в моём лице) были глухи. Поняв, что с его претензиями никто считаться не собирается, парниша безвольно раскинул руки и замолчал. Лишь время от времени со стороны его коника до меня долетало тихое жалобное поскуливание - постанывание, но я, вспоминая его ночные подвиги, лишь слегка посмеивался, нимало не сочувствуя его нынешнему состоянию.

 Только когда совсем стемнело, я задумался о привале и, завидев подходящую возвышенность, повернул своего коня на её вершину. Взобравшись на лишённый растительности склон, я осмотрелся и, остановив коня, махнул рукой своим спутникам.

 -Всё, слезай с коней, приехали! Ночевать здесь будем. Перекусить, чем бог послал и - баиньки, только громко не шуметь, костра не разводить.

 -Да мы и не собирались, - хрипло отозвался кто-то из моих спутников.

 Я окинул взглядом своё воинство и по их скрюченным позам понял, что сейчас им и не до костра, и не до ужина. Картина называлась: "Бегство Карла 12 из- под Полтавы". Да, похоже, и впрямь разводить костер и без моего запрета никто не собирался. Святые отцы, отбившие за день всё, что только можно, словно кули свалились со своих скакунов и, не имея сил подняться, ползком добрались до небольшой ложбинки, где привалившись спинами друг к другу, отошли ко сну. Туда же прополз всё еще охающий и ахающий глашатай. Велень же, как всегда, улыбаясь своей придурковатой, кривой улыбкой, деловито достав из сумы невесть откуда там взявшиеся веревки, подхватил под уздцы разбредшихся по вершине коняжек и быстро их стреножил. Со своей лошадкой он закончил возиться в последнюю очередь и ласково потрепав её по гриве, юркнул в тень ближайшего куста, где и растворился в темноте наступающей ночи.

 Доблестный рыцарь, громыхающий на всю округу своими доспехами, вызвался отстоять в карауле первую смену. Я не возражал и, расстелив на земле походный коврик, завалился спать. Уже засыпая, я поклялся: в первой же деревне найти кузнеца и смазать эти злосчастные доспехи каким-нибудь вонючим дёгтем.

 К обеду следующего дня наша истомленная путешествием и зноем кавалькада въехала под благодатную сень дубравы. Столетние и двухсотлетние дубы толщиной в полтора-два моих обхвата со всех сторон обступали вьющуюся меж их узловатых корней дорогу. Дубы, образовавшие этот лес, были поистине огромными, тем большим было моё изумление, когда за очередным изгибом тракта прямо передо мной словно бы вырос дуб-колосс, патриарх леса. Но не успел я как следует подивиться этим чудом природы, как моих ушей достигла странная, едва уловимая мелодия, очень знакомая и странно похожая на.