|
Глаза его были прикрыты повязкой. Он лежал в уединенной комнате с плотно занавешенным окошком. Иногда он слышал мягкие шаги, шепот, - не более громкий, чем шелест листьев, - звон ложечки, шорох платья. Непрерывно около головы его тикали часики, то явственнее, то слабее. Ощущения, идущие к нему извне, ограничивались только этим и еще невидимым присутствием какого-то осторожного существа. Он вздохнет, и сейчас же - легкое движение воздуха, и "оно" наклоняется над ним, и он даже чувствует запах, нежный и свежий... Время от времени вторгалось грубое существо, пахнущее крепким потом, главным образом - табаком. "Ну, как пульс?" Нежное существо едва слышно шелестело в ответ. А грубое гудело бодро: "Прекрасно! Мужик крепкий... Главным образом следите: абсолютный покой, никаких внешних раздражителей..." Иван Ильич мысленно медленно произносил: "Сам ты внешний раздражитель... Уйди, не гуди... А ты, заботливая, наклонись, поправь чего-нибудь, а еще лучше - погладь руку... Вот видишь, - подумал - и поняла. Что это за сиделка, откуда такую милую нашли?" Говорить ему было запрещено. Но думать запретить нельзя. Много лет не было с ним такого случая, чтобы остаться - без угрызений и забот - наедине с самим собой. Это была большая награда за все тяжелые годы честной службы. Нечестного он не сделал ничего, и совесть его спокойно дремала, как дымчатый кот в ненастный день. Мысли его бродили по какому-то полуреальному миру. Чаще всего вспоминалось летнее северное солнце, какое бывало в Петербурге, когда в холодноватый день оно льет свет на синеватый асфальт тротуара, по которому метет ветерок... Сколько думано, сколько было прожито в Петербурге... И вот перед его закрытыми веками выплывает окошко деревянного дома, солнце неярко светит на пузырчатые стекла, за ними чудится ему... Но воспоминание гасло и уплывало, оставалась только любовная грусть от его прикосновения. Неотвязно в памяти повторялись давно забытые слова песенки, - слышал он ее, точно не вспомнить, должно быть, в Новой Деревне, что за рекой Крестовкой, на даче. В голубоватом полусвете ночи ленивая худая цыганка пела вполголоса, перебирая струны: "Пойдете вы направо и налево и потом - темным коридором обогнете вы весь дом, направо будет дверца, а за дверцею чердак, все, что вы искали, - не найдете вы никак..." Пела им - мужчинам, сидевшим молча на стульях перед ней, - о вечном томлении, без него и жизнь не жизнь... Ищи, ищи, заглядывая на чердаки, - нет ли и там? Эх вы, глупые, с похмелья! Кого вы ищете? Идете по длинной улице на закат северного солнца, под ногами ветерок гонит пыль, ищете - где же это окошко, с пузырчатыми стеклами? Не за ним ли сидит на подоконнике самая милая на свете, в ситцевом платьице, подняв колени, - читает книжку, а в книге написано про тебя, который идет, ищет. |
